Лилиан Джексон Браун
Кот, который проходил сквозь стены (сборник)

Кот, который… – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=11793014
«Кот, который проходил сквозь стены (сборник)»: Амфора; Санкт‑Петербург; 2006
ISBN 5‑367‑00200‑5

Аннотация 

Жизнь Джима Квиллера и Коко окрашивается в новые цвета. Коко обзавелся новой подружкой – очаровательной Юм‑Юм. Есть основания полагать, что теперь и Юм‑Юм станет помогать Квиллеру разгадывать преступления, тем более что происходят они в «мышеловке» – доме, где проживает вся троица.

Лилиан Джексон Браун
Кот, который проходил сквозь стены (сборник)

© Lilian Jackson Braun, 1968
© Lilian Jackson Braun, 1986
© ЗАО ТИД «Амфора», 2006

* * *

Кот, который проходил сквозь стены

Один

В декабре природа начала необъявленную войну. Сначала она штурмовала город ветрами, потом провела общевойсковую операцию «Пурга», теперь пришла пора воздушного снежного налета. На Канард‑стрит, у пресс‑клуба, снег валил так, будто именно газетчики были его главной мишенью. Снежинки, леденя кровь, с прицельной точностью падали на шею мужчины, ловившего перед клубом такси.
Правой рукой он придерживал воротник твидового пальто, одновременно пытаясь поглубже нахлобучить шляпу. Левая покоилась в кармане. Ну и что? Внимание к этому господину могли привлечь скорее великолепные усы и абсолютная трезвость: почти полночь, до Рождества всего девять дней, вышел из пресс‑клуба – и ни в одном глазу!
К тротуару подъехала машина. Мужчина сел на заднее сиденье. Назвал адрес третьеразрядной гостиницы. Левая рука – по‑прежнему в кармане.
– «Мэдфорд мейнор»… – кивнул шофер, включая счетчик. – По Цвингер‑стрит или по Центральному бульвару?
– По Цвингер‑стрит, – к радости водителя сказал пассажир. В другой раз он поехал бы по бульвару: так дешевле, но сейчас важнее была скорость. – Я спешу.
– Газетчик? – обернувшись, понимающе улыбнулся таксист. Пассажир что‑то неразборчиво хмыкнул. – Ясное дело, газетчик! Не потому, что из пресс‑клуба, тут вечно всякие ошиваются, а по повадке видно. Что‑то такое во всех вас есть… Сразу и не сообразишь что, но уж не ошибешься. Я часто подбираю здесь вашего брата. На чай дают – кот наплакал, но хоть поболтать можно, парни неплохие. А то еще вдруг понадобится знакомый в газете, всякое бывает, точно? – И он опять обернулся.
– Осторожней! – грубовато оборвал пассажир: через Цвингер‑стрит зигзагами перебирался пьяный.
– Вы из «Дневного прибоя» или «Утренней зыби»?
– Из «Прибоя».
Машина остановилась на красный свет. Водитель внимательно всмотрелся в лицо журналиста:
– Ха, да я видел ваше фото в газете! Такие усы не забудешь… Небось ухватили судьбу за одно место?
– Что‑то вроде того.
Они ехали по довольно мрачному кварталу. Когда‑то он считался респектабельным, здесь жила городская элита; теперь же в разваливающихся домах ютились кабаки и меблирашки.
– Закройте дверцу на замок, – попросил водитель. – Кто только не шляется здесь по ночам. Пьяницы, наркоманы, бродяги – черт‑те что! Ну да сами знаете. Одно слово – Хламтаун.
– Хламтаун? – Впервые за всю поездку журналист проявил интерес к болтовне водителя.
– Вот так да! – покачал головой шофер. – Газетчик – и не слышал о Хламтауне!
– Я здесь недавно. – Не вынимая из кармана левой руки, пассажир правой привычным жестом пригладил усы.
Дальше ехали молча. Добравшись до места, журналист расплатился и вылез (левая рука в кармане). В пустынном вестибюле гостиницы «Мэдфорд мейнор» он поспешно миновал стол задремавшего старика портье, вошел в лифт, где, сгорбившись на табурете, храпел лифтер. Нажал на кнопку шестого этажа. У шестьсот шестого номера правой рукой он нашарил в кармане брюк ключ. Перед тем как включить в комнате свет, осторожно прикрыл за собой дверь. Остановился, прислушался, осмотрелся, медленно поворачивая голову: двуспальная кровать, кресло, заваленный вещами комод, шкаф с распахнутой дверцей…
– Ладно, братцы, вылезайте, – сказал наконец журналист и плавно вынул руку из кармана. – Я знаю, что вы здесь. Давайте‑давайте!
Под кроватью послышалось какое‑то шебуршание. Затрещала рвущаяся материя. Покрывало, спускавшееся до самого пола, заколыхалось, и из‑под него высунулись две головы.
– Попались, негодяи? Опять сидели под матрасом?
«Негодяи» – пара сиамских котов – окончательно выбрались наружу. Сначала появились головы, одна более заостренная, потом два изящной формы бежевых туловища с шелковистыми коричневыми хвостами – один с загнутым кончиком.
Журналист вытянул левую руку. На ладони оказался пакет, завернутый в бумажную салфетку с жирными пятнами.
– Индейка из пресс‑клуба! Прошу к столу.
Черные бархатные носы жадно втянули воздух.
Коты в унисон заорали.
– Ш‑ш‑ш! А то старуха из соседнего номера опять настучит на нас!
Журналист начал резать индейку перочинным ножом, а коты описывали по комнате неистовые восьмерки, махая хвостами и немузыкально мяукая.
– Тихо!
Коты завопили еще громче.
– Не понимаю, и зачем я ради вас, дикарей, рискую репутацией, таская еду из бара пресс‑клуба! А прочие неудобства? У меня весь карман в соусе!
Требовательные вопли заглушили его голос.
– Да заткнитесь, наконец!
Зазвонил телефон.
– Вот видите! Я же говорил!
Мужчина поспешно поставил на пол стеклянную пепельницу, полную кусков индейки, и подошел к аппарату.
– Мистер Квиллер, – сказал администратор извиняющимся голосом, – простите, что снова вас беспокою, но миссис Мейсон из шестьсот четвертого говорит, что ваши коты…
– Извините, они были голодны. Теперь они успокоились.
– Если… Э‑э… Если вы не возражаете перебраться в номер с окнами во двор… Шестьсот девятнадцатый свободен, и вы могли бы завтра попросить моего сменщика…
– Это лишнее. Мы уедем отсюда, как только я найду постоянное жилье.
– Вы ведь не обиделись, мистер Квиллер? Управляющий…
– Ну что вы, мистер Макилдуни! Котам не место в гостинице. Мы уедем до Рождества… Надеюсь, – тихо добавил он, обводя взглядом мрачную комнату.
Он живал и в лучших местах, но тогда он был молод, женат, известен и удачлив. Много воды утекло с тех пор, когда его криминальные репортажи печатались в одной из нью‑йоркских газет… Сейчас, если учесть количество его долгов и размеры жалованья в редакциях Среднего Запада, «Мэдфорд мейнор» было лучшим, что он мог себе позволить. Единственной роскошью Квиллера была пара нахлебников, чьим дорогостоящим капризам он привык потакать.
Коты затихли. Большой уплетал индейку, мелко подрагивая от наслаждения кончиком хвоста. Маленькая кошечка сидела чуть поодаль и почтительно ждала своей очереди.
Квиллер снял пальто, развязал галстук и, чертыхаясь, полез под кровать. Едва они две недели назад поселились в этой гостинице, коты облюбовали себе укромное местечко между рамой кровати, обтянутой материей, и матрасом. Как только они нашли крошечное отверстие, ведущее туда?! С тех пор дыра все увеличивалась и увеличивалась. Квиллер даже написал для «Прибоя» юмористическую заметку: «Узкая щель бросает вызов кошачьей натуре. Расширить ее и протиснуться внутрь для каждого кота – дело чести».
Кое‑как разобравшись с постелью, журналист достал из кармана пальто трубку и несколько конвертов.
Первый, с коннектикутским штемпелем, распечатывать не стоило: ясное дело, там очередной непристойный намек на необходимость отдавать долги.
Записку, написанную коричневыми чернилами, из второго конверта он перечитал несколько раз. Понимаешь, этот инженер… Все произошло так неожиданно… Квилл, ты должен понять…  Одним словом, свидание накануне Рождества отменяется. Хм, да с такой деликатностью, что впору обидеться.
Квиллер скрутил записку бантиком и бросил ее в мусорную корзину. Естественно. Она молода, а у него усы и виски начали заметно седеть. И все‑таки жаль. Не с кем будет пойти в сочельник на вечер в пресс‑клубе – а больше идти некуда.
Третий конверт содержал сообщение от главного редактора. Шеф напоминал сотрудникам о традиционном ежегодном конкурсе на лучшую статью. Кроме премий общей суммой в три тысячи долларов наличными в роли поощрительных призов выступали двадцать пять мороженых индеек, пожертвованных «Объединенными птицефермами, инкорпорейтед».
– Которые надеются, что журналисты «Прибоя» будут любить, лелеять и рекламировать их до гробовой доски, – добавил вслух Квиллер.
– Йау, – сказал Коко, умываясь.
Теперь индейкой занялась сиамочка. Коко всегда оставлял ей половину – или добрую треть.
Квиллер провел рукой по шерсти Коко, мягкой, как у горностая, и в который раз восхитился ее окраской: от горчичного цвета до шоколадного. Природа и впрямь постаралась. Потом он зажег трубку и лениво развалился в кресле, закинув ноги на кровать. Что ж, ему пригодилась бы одна из этих денежных премий. Он смог бы отослать пару сотен в Коннектикут, а потом начать покупать мебель. Со своей мебелью одинокому мужчине с двумя котами легче найти жилье.
До тридцать первого еще достаточно времени, чтобы написать и опубликовать что‑нибудь стоящее, тем более редактору отдела не хватило рождественского материала. Арчи Райкер созвал всех сотрудников и сказал: «Ребята, у нас что, нет никаких идей?» Без особой надежды он всматривался в лица собравшихся: упитанных фельетонистов, изможденных критиков, репортера, который писал о путешествиях, хобби, авиации, недвижимости и садоводстве, и в лицо Квиллера – журналиста «широкого профиля». Райкеру отвечали грустные взгляды ветеранов, переживших не один рождественский номер…
– Чтобы получить премию, – сообщил Квиллер коту, – нужно что‑то убойное.
– Йау, – согласился Коко, вспрыгнул на кровать и взглянул на хозяина, сочувственно моргая.
Сапфировые при дневном свете, кошачьи глаза в искусственном освещении гостиничного номера казались большими кругами черного оникса с вкраплениями алмаза или рубина.
– Была бы тема – пикантная, но без особого душка, остальное приложится.
Квиллер раздраженно хмурился и разглаживал усы мундштуком. Вот Джек Джонти, молодой нахал из воскресного отдела, так он устроился камердинером к Персивалю Даксбери и накатал статью о самом богатом человеке города – «Взгляд изнутри». Почетные горожане отнеслись к этой проделке без особого энтузиазма, но две недели подряд газета расходилась лучше обычного; все говорили, что первая премия Джонти обеспечена. Но Квиллер презирал юнцов, которые недостаток способностей восполняют нахальством.
– Джек даже писать грамотно не умеет, – сообщил он своему единственному внимательному слушателю.
Коко продолжал моргать. Он выглядел сонным. А кошечка вышла на охоту. Она встала на задние лапки, исследовала содержимое мусорной корзины, вытащила оттуда скомканную бумагу размером с мышь и притащила добычу Квиллеру. Записка, написанная коричневыми чернилами, оказалась на коленях у журналиста.
– Спасибо, но я ее уже читал, – сообщил он. – Не трави душу!
Квиллер пошарил в тумбочке, нашел резиновую мышку и пустил ее по полу. Кошка бросилась за ней, но, обнюхав, выгнула спину и вернулась к мусорной корзине. На этот раз Юм‑Юм выудила бумажный носовой платок и принесла его хозяину.
– Охота тебе носиться с этим хламом! – возмутился он. – У тебя столько хороших игрушек!
Хлам! У Квиллера зазудело под усами, кровь прилила к лицу.
– Хламтаун! – обратился он к Коко. – Рождество в Хламтауне! Может выйти потрясающая штуковина! – Он оживился и хлопнул по подлокотникам. – И я наконец выберусь из проклятого болота!
Работа в отделе «подвалов» считалась теплым местечком для мужчины после сорока пяти, но интервью с художниками, декораторами и мастерами икебаны не вязались с представлениями Квиллера о журналистике. Он привык писать о мошенниках, грабителях и наркодельцах.
Рождество в Хламтауне! Когда‑то ему приходилось работать в районе притонов, и он знал, что нужно делать: перестать бриться, найти какую‑нибудь рвань, перезнакомиться с местными забулдыгами в забегаловках и темных переулках, а потом – слушать. Но главная хитрость – сделать статью трогательной, упомянуть о личных трагедиях отбросов общества, затронуть самые тонкие душевные струны читателей.
– Коко, – объявил Квиллер, – к сочельнику у всех в городе глаза будут на мокром месте.
Коко, моргая, смотрел Квиллеру в лицо. Потом требовательно мяукнул.
– Что ты хочешь этим сказать? – поинтересовался Квиллер. – Вода в миске чистая, песок в коробке сухой…
Коко встал и прошелся по постели. Он потерся мордочкой о спинку кровати, оглянулся на Квиллера, вновь потерся о металлическое украшение спинки, лязгнув клыками.
– Ты чего‑то хочешь? Чего же?
Кот сонно мяукнул и вспрыгнул на спинку кровати, балансируя, словно канатоходец, прошел по ней из конца в конец, а потом, опершись передними лапами о стену, потерся мордочкой о выключатель. Тот щелкнул, и свет погас. С довольным урчанием Коко свернулся калачиком на кровати, собираясь заснуть.

Два

– Рождество в Хламтауне! – вывалил Квиллер редактору отдела. – Впечатляет?
Арчи Райкер сидел за столом и лениво просматривал утреннюю почту, кидая бо́льшую часть корреспонденции через плечо в сторону вместительной мусорной корзины.
Квиллер примостился на уголке редакторского стола и стал ждать, как старый друг отреагирует на его слова. Он знал, что внешне это никак не проявится. На лице Райкера отражалось только начальственное спокойствие. Ни удивления, ни восторга, ни возмущения.
– Хламтаун? – пробормотал Райкер. – Возможно, из этого что‑то выйдет. Как бы ты взялся за это дело?
– Похожу по Цвингер‑стрит, пообщаюсь с людьми.
Редактор откинулся на спинку стула и скрестил руки за головой.
– Продолжай.
– Это острая тема, и я готов вложить в нее душу.
«Душа» была неизменным паролем в «Дневном прибое». Главный редактор постоянно напоминал сотрудникам о том, что надо вкладывать душу во все, даже в прогноз погоды.
Райкер кивнул:
– Босс будет счастлив. Это должно иметь успех. Моей жене тоже понравится. Она ведь целыми днями пропадает в Хламтауне.
Он сказал это совершенно спокойно. Квиллер был поражен.
– Рози?! Ты хочешь сказать…
Райкер по‑прежнему невозмутимо крутился на вращающемся стуле.
– Она пристрастилась к этому пару лет назад и с тех пор просто нас разоряет.
Квиллер огорченно пригладил усы. Знакомство с Рози длилось уже много лет – с той поры, когда Арчи и он были еще совсем зелеными репортерами в Чикаго.
– Когда… Как это случилось, Арчи?
– Однажды она пошла в Хламтаун с какими‑то подругами и увлеклась. Да я и сам этим заинтересовался. Только что заплатил двадцать восемь долларов за старую банку от чая – раскрашенная жесть. Жесть – моя слабость: консервные банки, фонарики…
– О ч‑ч‑чем это ты? – заикаясь, выговорил Квиллер.
– О всяком старом хламе. Об антиквариате. А ты о чем?
– Черт побери, я говорил о наркотиках!
– Так ты решил, что мы наркоманы?! – возмутился Арчи. – К твоему сведению, Хламтаун – район антикварных магазинов.
– Но таксист сказал, что там наркоманские притоны!
– Ты что, не знаешь таксистов? Конечно, район приходит в упадок и по ночам там невесть кто шляется, но днем в Хламтауне полно приличных покупателей вроде Рози и ее подруг. А твоя бывшая разве не водила тебя по антикварным лавкам?
– Однажды в Нью‑Йорке затащила меня на распродажу, но я это старье терпеть не могу.
– Очень жаль, – сказал Арчи. – Рождество в Хламтауне – неплохая идея, но тебе придется держаться антикварной темы. Босс ни за что не позволит писать о наркотиках.
– А почему бы и нет? Вышел бы необычный рождественский очерк.
Райкер покачал головой:
– Рекламодатели будут против. Читатели становятся прижимистыми, когда нарушают их спокойствие.
Квиллер презрительно фыркнул. Арчи вздохнул:
– Почему бы тебе, Квилл, в самом деле не написать про антиквариат?
– Я же сказал, что ненавижу эти древности!
– Ты передумаешь, когда придешь в Хламтаун. Пристрастишься, как все мы.
– Спорим, что нет?
Арчи вынул бумажник и достал оттуда маленькую исписанную желтую карточку:
– Вот адреса хламтаунских продавцов. Только потом верни.
Квиллер прочитал некоторые названия: «Всякая всячина», «Только кресла», «Три сестрички», «Бабушкин сундук»… Ему стало муторно.
– Слушай, Арчи, я хотел дать что‑нибудь для конкурса. Что‑нибудь эдакое. Ну что выжмешь из древностей? Разве только получу двадцать пятую мороженую индейку.
– Возможно, ты будешь приятно удивлен. В Хламтауне полно всяких чудаков. А сегодня там аукцион.
– Терпеть не могу аукционы!
– Этот будет презанятным. Пару месяцев назад умер один продавец, и все его имущество пускают с молотка.
– Если хочешь знать мое мнение, на свете нет ничего скучнее аукционов.
– Антиквариатом часто занимаются женщины – незамужние, разведенные, вдовушки… Это‑то ты должен оценить! Слушай, не валяй дурака! Что это я перед тобой стою на ушах? Это твое новое задание. Вот и займись.
Квиллер стиснул зубы.
– Ладно. Дай мне на такси. Туда и обратно!
Он зашел в парикмахерскую, постригся и подровнял усы – традиционная процедура перед тем, как приняться за новое дело; а ведь собирался подождать до Рождества. Потом поймал такси и поехал по Цвингер‑стрит – не без дурных предчувствий.
Начало улицы было застроено учреждениями, лечебницами и современными жилыми домами. За ними простирался заснеженный пустырь – здесь когда‑то были трущобы. Еще дальше тянулись кварталы пустующих зданий с заколоченными окнами – ближайшие претенденты на снос. И лишь потом начинался Хламтаун.
При свете дня улица выглядела еще хуже, чем прошлой ночью. Многие старинные дома и огромные викторианские особняки были или вовсе заброшены, или превращены в гостиницы, или изуродованы пристроенными витринами магазинов. Водосточные канавы забиты кашей из серого льда и грязи, мусорные баки примерзли к нерасчищенным тротуарам.
– Этот район – бельмо на глазу города, – заметил таксист. – Давно пора бы его того…
– Не беспокойтесь, так и будет! – с надеждой откликнулся Квиллер.
Приметив антикварные магазины, он остановил такси и неохотно вылез. Обвел взглядом мрачную улицу. Рождество в Хламтауне! В отличие от других районов здесь не было праздничных украшений. Над широкой улицей не висели гирлянды, на фонарях не трубили сверкающие херувимчики. Прохожие почти не попадались, машины проносились мимо, шурша шинами, спешили куда‑то в другие места.
Порыв северо‑восточного ветра погнал Квиллера к ближайшему магазинчику, вывеска которого утверждала, что тут продается антиквариат. Дверь оказалась запертой, внутри было темно, но журналист, приложив ладони к лицу, стал всматриваться сквозь стекло витрины. Он увидел большую деревянную скульптуру: кривое дерево с пятью обезьянами в натуральную величину, расположившимися на его ветвях. Одна обезьяна держала в лапах крючок для шляпы.
Другая – лампу. Третья – зеркало. Четвертая – часы. Пятая – подставку для зонта.
Квиллер, чертыхнувшись, попятился.
Неподалеку он обнаружил магазинчик под названием «Три сестрички». Лавка была закрыта, хотя табличка в окне настаивала на обратном.
Квиллер поднял воротник пальто и потер уши перчатками. Он уже жалел, что подстригся так коротко. Следующим на очереди был «Бабушкин сундук», за ним подвальчик под названием «Антик‑техника», который выглядел так, словно не открывался вообще никогда.
Между антикварными магазинами вклинились другие лавки с неизменно грязными окнами. В одной из них – дыре под вывеской «Фрукты, сигары, резиновые перчатки и всякая всячина Попопополуса» – Квиллер купил пачку табака, который оказался сырым.
Неприязнь к новому заданию все возрастала. Миновав полуразрушенную мужскую парикмахерскую и третьеразрядную лечебницу, журналист добрался до большого углового антикварного магазина. На двери висел замок, а на окне – объявление об аукционе. Квиллер проверенным уже способом заглянул внутрь: пыльная мебель, настенные часы, зеркала, охотничий рог, превращенный в люстру, и мраморные статуи юных гречанок в скромных позах.
Кроме того, он увидел отражение другого человека, направлявшегося к магазину. Неуверенной поступью этот другой приблизился, и послышался дружеский бас:
– И тебе нравится эта дрянь?
Квиллер обернулся и оказался лицом к лицу с забулдыгой, красноглазым и сильно подшофе, но настроенным дружелюбно. На пьянчужке было пальто, явно сшитое из старой попоны.
– Знаешь, что это? Др‑рянь! – повторил незнакомец, пьяно ухмыляясь и разглядывая через стеклянную дверь товары, затем повернулся к Квиллеру и снова произнес, осыпав журналиста мелкими брызгами слюны: – Д‑р‑р‑рянь!
Квиллер с отвращением отпрянул и вытер лицо платком, но непрошеный собеседник, видно, поставил себе целью с ним подружиться.
– Не войдешь, – с готовностью объяснил он. – Дверь заперта. Заперли после убийства.
Возможно, он уловил в лице журналиста проблеск интереса, потому что добавил:
– Замочили! За‑мо‑чи‑ли!
Это было еще одно полюбившееся ему словечко, и он проиллюстрировал его, всаживая воображаемый нож в живот собеседника.
– Сгинь! – пробормотал Квиллер и пошел дальше.
Неподалеку стоял сарай для экипажей, в котором оборудовали мебельную мастерскую. Журналист попробовал открыть и эту дверь, заранее зная, что ничего не выйдет. И оказался прав.
У него появилось неприятное ощущение, что все эти заведения – фальшивые, как театральные декорации. Где их владельцы? Где коллекционеры, готовые заплатить двадцать восемь долларов за старую жестянку? Никого, кроме двух детишек в мешковатых комбинезонах, рабочего с ведром, старушки в черном, семенившей по улице с хозяйственной сумкой, и добродушного пьяницы, усевшегося теперь на обледенелый тротуар.
Квиллер поднял глаза и заметил, как в одном окне что‑то будто шевельнулось – в сверкающем чистотой окне выкрашенного в серый цвет небольшого здания со свежей черной отделкой и красивым медным дверным молотком. Строение больше походило на жилой дом, но вывеска ясно гласила: «Голубой дракон. Антиквариат».
Он медленно поднялся по восьми каменным ступенькам и попробовал открыть дверь, уверенный, что та окажется запертой. Однако, к его удивлению, она открылась, и журналист вошел в холл, очень элегантный и чистый.
Натертый паркет был покрыт восточным ковром, стены оклеены изящными китайскими обоями. Над полированным столиком с хризантемами в фарфоровой вазе висело зеркало в позолоченной раме, увенчанное тремя завитками. Слышался аромат экзотических благовоний. Стояла мертвая тишина, если не считать тиканья часов.
Квиллер застыл в изумлении и вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Он резко повернулся, но увидел только арапа – вырезанную из черного дерева фигуру нубийского раба в натуральную величину, с тюрбаном на голове и злыми глазами, сделанными из драгоценных камней.
Теперь журналист уверился, что Хламтаун действительно нечто фантастическое. Зачарованный за́мок посреди дремучего леса!
Проход на лестницу преграждала голубая бархатная лента, но двери гостиной были приглашающе распахнуты, и Квиллер с опаской прошел в комнату, полную картин, серебра и бело‑голубого фарфора. С высокого лепного потолка свисала серебряная люстра.
Пол заскрипел, и журналист смущенно кашлянул, давая знать о себе. Тут краем глаза он заметил в одной из витрин что‑то синее – огромного фарфорового дракона – и направился к нему, но, сделав шаг, едва не споткнулся о чью‑то ногу в вышитом тапочке. Квиллер резко втянул в себя воздух и попятился. В резном восточном кресле восседала женская фигура в длинном синем кимоно из атласа. Тонкая рука держала мундштук с сигаретой. Лицо, похоже, было выполнено из фарфора – бело‑голубого фарфора – и увенчано иссиня‑черным париком.
Квиллер перевел дух, радуясь, что не опрокинул манекен, и вдруг заметил, что от кончика сигареты поднимается дымок. Женщина была живой!
– Вы что‑то ищете? – холодно осведомилась она. На лице, похожем на маску, двигались только губы. Большие темные глаза, щедро подведенные темной тушью, безо всякого выражения остановились на журналисте.
– Нет. Просто смотрю, – ответил Квиллер, судорожно сглотнув.
– В задней части дома еще две комнаты, а в подвале – картины и гравюры восемнадцатого века.
Произношение говорило о том, что она человек образованный.
Журналист изучающе посмотрел на ее лицо, делая в уме заметки для будущей статьи: широкие скулы, впалые щеки, безукоризненная кожа, иссиня‑черные волосы, причесанные на восточный манер, запоминающиеся глаза и нефритовые серьги. Ей около тридцати, решил Квиллер, возраст, к которому он был неравнодушен. Журналист расслабился.
– Я из «Дневного прибоя», – сообщил он самым приятным голосом, на какой только был способен, – и собираюсь написать серию статей о Хламтауне.
– Я предпочитаю обходиться без рекламы, – сказала женщина, устремив на него ледяной взгляд.
За все двадцать пять лет работы в газетах он только трижды встречался с тем, чтобы кто‑то не хотел видеть свое имя в печати, и во всех трех случаях люди скрывались: первый – от закона, второй – от шантажа, третий – от сварливой жены. Но чтобы владелец коммерческого предприятия отказался от рекламы?! Бесплатной рекламы! Странно…
– Все остальные магазины, похоже, закрыты, – произнес он.
– Они открываются в одиннадцать, но антиквары не отличаются особой пунктуальностью.
Квиллер мимолетно огляделся и спросил:
– Сколько стоит синий дракон в витрине?
– Он не продается.
Женщина поднесла мундштук к губам и изящно затянулась.
– Вас интересует восточный фарфор? У меня есть бело‑голубой кубок эпохи Цин.
– Нет, я просто ищу материал для статьи. Вы знаете что‑нибудь об аукционе в угловом магазине?
Женщина подавилась сигаретным дымом, и впервые ее уверенность дала трещину.
– Он назначен на сегодня, на половину второго, – сказала она.
– Знаю. Я читал объявление. А погибший, что это был за человек?
Она заговорила тише:
– Эндрю Гланц. Признанный авторитет среди антикваров.
– Когда это случилось?
– Шестнадцатого октября.
– Неужели вооруженный налет? Не помню, чтобы мне приходилось читать об убийстве в Хламтауне, а я обычно слежу за криминальной хроникой.
– Почему вы думаете, что это было убийство? – спросила она с осторожным блеском в немигающих глазах.
– Мне сказал один человек… А в таком районе, знаете…
– Это был несчастный случай.
– Автокатастрофа?
– Нет, упал с лестницы. – Она затушила сигарету. – Я бы не хотела говорить об этом. Это слишком… слишком…
– Он был вашим другом? – спросил Квиллер сочувственным тоном, благодаря которому в прошлом не раз завоевывал доверие дам и преступников.
– Да. Но если вы не возражаете, мистер… Мистер…
– Квиллер.
– Это ирландская фамилия? – Она явно хотела сменить тему.
– Нет, шотландская. А ваша?
– Дакворт.
– Мисс или миссис?
Она глубоко вздохнула:
– Мисс… У меня в другой комнате есть кое‑какие вещи из Шотландии. Не хотите взглянуть?
Хозяйка поднялась. Она оказалась высокой и стройной; длинный голубой шлейф кимоно с шелковой текучестью заскользил между шкафами красного дерева и ореховыми столами.
– Эти каминные подставки для дров – шотландские, – пояснила хозяйка, – и этот поднос тоже. Как вы относитесь к меди? Большинству мужчин нравится.
– А это что? – спросил журналист, указывая на кованый металлический герб диаметром чуть меньше метра, с изображением щита, окруженного тремя злобными котами, стоявший в дальнем углу, у стены.
– Я думаю, украшение от железных ворот. Возможно, с арки над входом в за́мок.
– Это же герб Макинтошей! – сообразил Квиллер. – Моя мать была из этого рода. – Он удовлетворенно погладил ус.
– Тогда вы должны купить его, – изрекла мисс Дакворт.
– Что я с ним буду делать? У меня даже нет постоянного жилья. А сколько он стоит?
– Я просила двести долларов, но, если он вам нравится, забирайте за сто двадцать пять. Вообще‑то столько я за него и заплатила. Лучшего вы не найдете, и его всегда можно продать за ту же цену – или бо́льшую. Тем и хороши древности… – Она подняла тяжелый кусок металла, демонстрируя его достоинства. – Он будет отлично смотреться над камином. Видите остатки чудной старинной красно‑голубой раскраски?
Все больше увлекаясь работой, она оживилась, и ее сильно подведенные глаза заблестели. Сердце Квиллера начало понемногу смягчаться. Эта куколка из бело‑голубого фарфора могла бы скрасить канун Рождества в пресс‑клубе.
– Я подумаю, – сказал он, неохотно отводя глаза от герба. – А сегодня я собираюсь писать статью об аукционе. Вы, часом, не знаете, где можно достать фото Эндрю Гланца?
Ее настороженность мгновенно вернулась.
– Какую… Какую вы хотите написать статью?
– Я просто расскажу про аукцион и подобающим образом упомяну о покойном.
Она заколебалась, подняла глаза к потолку.
– Если верно то, что вы говорите, мисс Дакворт… Что он был признанным авторитетом…
– У меня наверху есть несколько снимков. Хотите взглянуть?
Мисс Дакворт отцепила бархатную ленту, преграждавшую проход.
– Давайте я пойду первой и успокою собаку.
На лестнице ждала огромная немецкая овчарка. Она встретила их враждебным рычанием и щелканьем зубов. Мисс Дакворт закрыла собаку в соседней комнате и повела журналиста по коридору, стены которого были увешаны фотографиями в рамках. Квиллеру показалось, что он узнал на них известных людей города. Там было и три снимка погибшего. Гланц читает лекцию, Гланц с директором Исторического музея и просто студийный портрет: молодой мужчина с квадратным подбородком, твердым ртом и умными глазами – хорошее, честное лицо.
Квиллер взглянул на мисс Дакворт, нервно сжимавшую и разжимавшую руки, и спросил:
– Вы одолжите мне этот портрет? Я скопирую его и тотчас верну.
Она грустно кивнула.
– У вас чудесный дом, – сказал он, увидев краем глаза комнату, где все было из золотистого бархата, голубого шелка и полированного дерева. – Я и не думал, что в Хламтауне есть что‑то подобное.
– Жаль, мало кто покупает старые дома и заботится об их сохранности. Пока единственные, кто так сделал, – это Коббы. У них особняк в этом квартале. Магазин на первом этаже и комнаты наверху.
– Комнаты? А вы не знаете, они случайно не сдаются?
– Сдаются, – ответила молодая женщина, опустив глаза. – Есть одна свободная с окнами во двор.
– Я бы с ними поговорил. Мне как раз нужно жилье.
– Миссис Кобб – очень приятная женщина. Только не расстраивайтесь из‑за выпадов ее мужа – он человек резкий.
– Ну, меня не так‑то легко расстроить. А что с ним такое?
Внимание мисс Дакворт отвлек шум внизу, в гостиной. Это покупательницы, вошедшие в дом, щебетали восторженно и без умолку.
– Спускайтесь, – предложила мисс Дакворт Квиллеру, – а я пока выпущу из кухни собаку.
Внизу среди старинных сокровищ бродили две женщины. Они выглядели и вели себя как обычные домохозяйки из пригорода. Журналист нагляделся на них и в цветочных магазинах, и на любительских выставках. Но одежда этих женщин выбивалась из общего стиля. На одной было мужское кожаное пальто военного образца и мохнатая шляпа, похожая на половую щетку. Другая закуталась в эскимосскую парку, а черно‑белые брюки в шахматную клетку заправила в охотничьи сапоги с клетчатой же отделкой.
– О, какой чудный магазин! – восхитилась «парка».
– О, у нее есть старый Стьюбен, – вторило ей «мужское пальто».
– Ах, Фрида, взгляни на этот графин! У моей бабушки был точно такой. Интересно, сколько она за него хочет?
– Здесь хозяйка высокого полета, но товар хороший. Выказывай поменьше энтузиазма, и она сбавит пару долларов, – посоветовало «пальто» и тихо добавило: – А ты знаешь, что она была подругой Энди?
– Ты хочешь сказать, того Энди, который…
«Пальто» кивнуло:
– Ты ведь знаешь, как он погиб?
Ее собеседница поежилась от отвращения и скорчила гримасу.
– Вот и она!
Когда мисс Дакворт вплыла в гостиную – холодная, надменная, хрупкая, как английский фарфор, – Квиллер решил еще раз взглянуть на герб Макинтошей. Раритет был массивным и грубым. Журналисту захотелось прикоснуться к нему, и, когда рука дотронулась до железа, у Квиллера мурашки побежали по коже. Потом он приподнял герб – и невольно охнул: тут веса чуть ли не пятьдесят килограммов!
Изящная мисс Дакворт, между тем, подняла украшение для ворот без всякого напряжения.

Три

К полудню Цвингер‑стрит ожила. Слабые лучи зимнего солнца пробились сквозь мрачную мглу; правда, развеселить улицу как следует они не смогли и только вызвали у нее болезненную улыбку. Тротуары заполнились людьми в странных одеяниях – намеренно эксцентричных, ярких, необычного кроя. Публика бродила от магазина к магазину в ожидании аукциона, назначенного на половину второго.
Квиллер решил, что пора перекусить, и нашел забегаловку, где кое‑как проглотил то, что здесь называли хот‑догом – жесткую сосиску в рыхлой булке, плюс напиток, претендовавший на то, чтобы его называли кофе, и кусок совершенно резинового пирога с коркой из папье‑маше. Заодно он позвонил редактору, чтобы вызвать фотографа.
– Я насчет аукциона, – сказал он Арчи Райкеру. – Нужно обязательно заснять эту толпу. Она выглядит просто невероятно!
– Я же тебе говорил: Хламтаун – красочное место, – напомнил Райкер.
– Только не присылай Крошку Спунера. Он страшно неуклюж, а здесь много хрупких вещей.
– Надо предупреждать заранее. Так что возьмешь того, кого найдем. А ты уже купил себе что‑нибудь?
– Нет!!! – рявкнул Квиллер, но почему‑то с удовольствием вспомнил о гербе Макинтошей.
К часу в магазине Эндрю Гланца яблоку негде было упасть.
Это большое здание построили в двадцатые годы, когда в районе только начали появляться магазины. Под высоким потолком висели медные горшки, птичьи клетки, санки, люстры всех форм и размеров и один стул со спинкой из деревянных реек. Мебель внизу сдвинули, чтобы освободить место для публики. Узкая лестница, покрытая восточными коврами и выцветшими гобеленами, вела на галерею. Развешанные повсюду объявления напоминали посетителям: «Что разбил – то купил», а те бродили по залу и, внимательно щурясь, осматривали товар: переворачивали тарелки, стучали по хрусталю…
Квиллер пробирался сквозь толпу, мысленно отмечая, о чем говорят вокруг.
– Посмотрите на эту лошадь‑качалку! У меня на чердаке была точно такая, пока муж не сжег ее в камине!
– Если на донышке человечек с зонтиком посреди моста, то это кантонский фарфор, а если он сидит в чайной – нанкинский. А может, и наоборот…
– А это что такое? Вышла бы отличная чаша для пунша!
– Слава богу, я нигде не вижу того шпиля.
– Вот та самая стремянка!
– У моей бабушки тоже был мейсенский кувшин, только голубой.
– Как ты думаешь, они выставят шпиль?
Назначенный час приближался, и публика стала рассаживаться лицом к подиуму. Квиллер сел с краю, чтобы не проморгать фотографа.
Да, публика собралась чрезвычайно занятная… Какой‑то господин в пальто наподобие индейского пончо держал на руках собачонку в цветастой курточке. Другой был в шапке Санта‑Клауса и полосатом шарфе до самого пола. Рядом с Квиллером уселась полная дама, у которой на шее висели две пары очков.
– Я в первый раз на аукционе, – обратился к ней журналист. – Не могли бы вы что‑нибудь посоветовать новичку?
Дама повернулась. Господь, видно, творил ее с помощью циркуля: расширенные круглые зрачки в круглых глазах на круглом лице. Губы растянулись в полукруглой улыбке.
– Держите ухо востро, а то еще ненароком купите это зеркало, – усмехнулась соседка и указала на зеркало высотой в добрых четыре метра, в узорной раме, прислоненное к перилам галереи. – Я так боялась опоздать! Была у глазного, а он принял не сразу. А потом закапал мне глаза, и теперь я ничего не вижу.
– Что это за шпиль, о котором все говорят? – спросил Квиллер.
Дама поежилась:
– А вы не знаете о несчастном случае с Энди?
– Я слышал, что он упал с лестницы.
– Хуже! – Она болезненно сморщилась. – Давайте не будем говорить о подробностях. Мне просто становится дурно… Я было решила, что вы продавец из пригорода.
– Нет, я из «Дневного прибоя».
– Правда? – Она пригладила поседевшие волосы и вперила в него восхищенный взгляд. – Вы собираетесь писать про аукцион? Я Айрис Кобб. У моего мужа здесь тоже магазин.
– Так это вы сдаете комнату?
– А вас это интересует? Вам очень у нас понравится! Сплошной антиквариат. – Дама то и дело оборачивалась к двери. – Интересно, пришел ли мой муж? Я совершенно ничего не вижу.
– Как он выглядит?
– Такой высокий, приятный, возможно небритый. На нем должна быть красная фланелевая рубашка.
– Он стоит сзади, рядом с часами.
Миссис Кобб с облегчением откинулась на спинку стула:
– Хорошо, что он пришел. Будет покупать сам, и мне не придется беспокоиться.
– Он разговаривает с человеком в шапке Санта‑Клауса.
– Это Бен Николас. Он снимает у нас комнату и держит магазин под названием «Немного старины». – И с ласковой снисходительной улыбкой добавила: – Он слабоумный.
– А остальные кто? Вот тот блондин на костылях, весь в белом?
– Это Рассел Пэтч, реставратор мебели. Всегда ходит только в белом. – Она понизила голос: – Впереди – вот тот худой – Холлис Прантц. У него новый магазин, «Антик‑техника». А тот с кейсом – Роберт Маус, поверенный Энди Гланца.
Квиллер очень удивился. Адвокатская фирма «Тихэндл, Хенсблоу, Бэррис, Маус и Касл» была самой уважаемой в городе.
– У мистера Мауса есть свои интересы в Хламтауне, – объяснила миссис Кобб. – А иначе…
Стук молотка прервал все разговоры, и аукционист, в темном деловом костюме, клетчатой рубашке, бабочке и мокасинах, начал распродажу.
– Сегодня у нас много классных товаров, – объявил он, – и я вижу здесь смышленых ребят, так что действуйте быстро, если хотите что‑то купить. Будьте добры, воздержитесь от лишних разговоров, чтобы я всех слышал. Поехали! – Он ударил по кафедре костяным молоточком. – Начнем с отличного кувшина марки «Беннингтон». Мечта коллекционера! Немного потрескался, но какое это имеет значение? Итак, кто даст пять? Так, слышу… А шесть? Шесть слышу… Я слышу семь? Семь здесь. Восемь вон там. Кто‑нибудь даст девять? Только восемь… Продано за восемь!
Зрители запротестовали.
– Слишком быстро? Хотите что‑то купить – не расслабляйтесь, – отрезал аукционист. – У нас сегодня много вещей.
– Он молодец, – прошептала миссис Кобб Квиллеру. – Погодите, скоро он совсем разойдется!
Каждые шестьдесят секунд новая вещь шла на продажу под стук молотка: серебряная чернильница, оловянные кубки, пара фигурок из неглазурованного фарфора, молитвенный коврик, табуретка из слоновой кости… Трое ассистентов бегали взад и вперед по проходам, а грузчики ставили вещи на подиум и тут же снимали их.
– Теперь у нас отличная печь из цельного железа, – повысил голос аукционист. – Не будем затаскивать ее на подиум: ваши орлиные глаза увидят толстушку у лестницы. Кто даст пятьдесят?
Все головы повернулись к черному толстому и кривоногому железному чудовищу.
– Так, пятьдесят есть… Кто даст семьдесят пять? Ну, это же просто красавица… Есть семьдесят пять!.. Я слышу сто? И это еще очень дешево! Что я слышу? Сто десять? Да она стоит в два раза дороже! Сказали сто двадцать… Здесь сто тридцать… Не упускайте свой шанс! Отличная большая печь… Тут поместится даже труп… Сказали сто сорок. Где же сто пятьдесят?.. Продано! За сто пятьдесят. – Аукционист повернулся к ассистенту, который записывал результаты: – Продано Си‑Си Коббу.
Миссис Кобб чуть не задохнулась:
– Идиот! Да мы никогда не избавимся от нее за те же деньги! Готова поспорить, тут не обошлось без Бена Николаса. Цена росла слишком быстро. Бену не нужна эта печь. Он просто забавлялся. Он всегда так! Он знал, что Си‑Си ему не уступит!
Она обернулась и гневно направила невидящий взгляд в сторону красной фланелевой рубашки и шапки Санта‑Клауса.
Аукционист продолжал:
– А теперь до перерыва мы выставляем кое‑какие канцелярские принадлежности.
Один за другим последовали справочники, картотечный шкаф, портативный магнитофон, пишущая машинка – предметы, малоинтересные охотникам за антиквариатом. Миссис Кобб нерешительно подала голос и за смешную цену приобрела магнитофон.
– А вот портативная пишущая машинка… Не хватает одной буквы. Кто даст пятьдесят? Нет желающих? Ладно, сорок. По‑моему, не хватает «Ы»… Жду сорока… Хорошо, тридцать… Кто скажет тридцать?
– Двадцать! – вырвалось у Квиллера.
– Продано. Продано сообразительному господину с большими усами за двадцать баксов! А теперь сделаем перерыв на пятнадцать минут.
Квиллер был ошеломлен неожиданной удачей. Он и не собирался участвовать в аукционе.
– Давайте разомнем кости, – предложила миссис Кобб, потянув его за рукав, как старого знакомого.
Когда они встали, им преградил дорогу мужчина в красной фланелевой рубашке.
– Зачем ты купила дурацкий магнитофон? – потребовал он ответа у жены.
– Со временем узнаешь, – сказала она, вызывающе тряхнув головой. – Это репортер из «Дневного прибоя». Его интересует наша свободная комната.
– Она не сдается. Не люблю репортеров, – проворчал Кобб и ушел, засунув руки в карманы.
– Мой муж – самый несносный антиквар Хламтауна, – с гордостью сообщила миссис Кобб. – И очень красив, как вам кажется?
Квиллер искал ответ потактичнее, как вдруг возле двери раздался грохот, а потом крики и стоны. У входа стоял фотограф «Прибоя».
Крошка Спунер отличался двухметровым ростом и – вместе со всем оборудованием – двухсоткилограммовым весом. Его тучность усугублялась фотоаппаратами, коробками для объективов, экспонометрами, вспышками, кассетами с пленкой и складными треножниками, которые болтались на ремнях и веревках.
Миссис Кобб воскликнула:
– Ах, как жалко! Должно быть, это была севрская ваза на подставке в стиле ампир.
– Ценная?
– Около восьмисот долларов.
– Придержите мое место, – попросил Квиллер. – Я мигом вернусь.
Крошка Спунер с несчастным видом стоял у дверей.
– Честное слово, я не виноват, – уверял он Квиллера. – Я и не приближался к этой дурацкой вазе.
Он огорченно качнул аппаратурой, которая висела у него на шее и на плечах, и треножник ударил по бюсту Марии‑Антуанетты. Квиллер обхватил руками холодный мрамор.
– Ой, – пискнул Крошка.
Аукционист посмотрел на остатки севрской вазы и приказал грузчикам аккуратно собрать осколки. Квиллер решил, что пора представляться.
– Мы хотим сделать пару снимков, – сообщил он аукционисту. – Можете спокойно работать. Не обращайте на фотографа внимания.
Воцарилось неловкое молчание. Кто‑то нервно засмеялся.
– Ладно, неважно, – сказал фотограф. – Вот галерея. Я буду снимать с лестницы.
– Спокойнее, – предостерег Квиллер. – Разбил – купил.
Спунер презрительно огляделся:
– Тебе нужна форма или содержание? Не знаю, что и делать со всей этой ерундой. Слишком много динамичных линий и никакого контраста.
Он вразвалку направился к лестнице, все его снаряжение заколыхалось, а треножник чудом избежал столкновения с дверцей из кронгласса.
Вернувшись на свое место, Квиллер объяснил соседке:
– Это единственный в мире газетный фотограф с докторской степенью по математике. Но иногда немного неуклюж.
– Что вы говорите! – поразилась миссис Кобб. – Но если он такой умный, почему он работает в газете?
Снова раздался стук молотка, и началась вторая часть аукциона. Наконец выставили самые желанные предметы: английский книжный шкаф, комод стиля «буль» с инкрустацией из бронзы и перламутра, греческую икону семнадцатого века и небольшую коллекцию бенинской бронзы.
Время от времени полыхала вспышка фотографа; женщины при этом поправляли прически и делали умные лица.
– А теперь, – возвестил аукционист, – прекрасная пара настоящих французских стульев…
Вдруг кто‑то громко закричал:
– Берегись!!!
Грузчик бросился вперед, вытянув руки, и едва успел удержать накренившееся зеркало. Еще миг – и оно, чуть ли не до потолка, рухнуло бы на зрителей.
Все перевели дух, а у Квиллера вырвалось: «Ух ты!» – и он поискал глазами Спунера.
Фотограф, свесившись с перил галереи, встретился взглядом с журналистом и пожал плечами.
Миссис Кобб сказала:

– Никогда еще не случалось на аукционе столько странного! Просто мурашки по коже! Вы верите в привидения?
Зрители нервничали и шумели. Аукционист повысил голос и еще больше увеличил темп. Он махал руками, указывал большим пальцем то на покупателей, то через плечо, не глядя, на выставленный предмет, в общем, доводил публику до неистовства.
– Он вам нужен или нет?! Есть пятьсот… Я слышу шестьсот? Что с вами случилось? Ему же двести лет! Хочу семьсот… Где семьсот? Да я сам куплю за семьсот! Так, так… Забирайте!!!
Молоток стукнул о кафедру. Возбуждение зрителей дошло до предела.
Двухсотлетний письменный стол унесли. Все с нетерпением ждали следующего лота.
Но тут действо прервалось: аукционист завел разговор с адвокатом. Оба выглядели как‑то нерешительно. Потом кивнули друг другу и подозвали грузчика. Секунду спустя зал притих. На подиум поставили странный предмет: квадратное основание, на нем медный шар, увенчанный полосой черного металла, заострявшейся кверху наподобие меча, и все это около метра в высоту.
– Это он! – прошептал кто‑то за спиной Квиллера. – Тот самый шпиль!
Рядом миссис Кобб качала головой, прикрывая лицо руками:
– О, не следовало им этого делать!
– Вот, – нарочито медленно произнес аукционист, – архитектурное украшение с крыши, вероятно со старого дома. Шар из чистой меди. Нужно только чуточку отшлифовать. Сколько нам предлагают?
В публике шушукались.
– Кровь стынет в жилах, – прошептал кто‑то.
– Я и не думала, что они решатся его выставить.
– Кто дает цену? Посмотрите, кто дает цену?
– Ужасная бестактность, просто ужасная!
– Неужели Энди на самом деле упал на него?
– А вы не знали? Его просто проткнуло!
– Нет!!! – возопила миссис Кобб.
И тут раздался ужасающий треск. С потолка сорвалась бронзовая люстра и рухнула на пол у ног мистера Мауса, адвоката.

Четыре

В свое время это был великолепный викторианский особняк: внушительный фасад из красного кирпича с белыми колоннами, широкие ступени и перила из узорчатого кованого железа. Теперь краска облупилась, а ступеньки кое‑где потрескались и раскрошились.
В этом здании и находился антикварный магазин Коббов «Древности», окна по обе стороны от входа были украшены цветным стеклом и старинными безделушками.
Квиллер пришел сюда с миссис Кобб сразу после аукциона, и она оставила его в изрядно обшарпанном холле.
– Посмотрите пока, что у нас есть в магазине, – сказала она, – а я поднимусь наверх и проверю, в каком состоянии комната. Два месяца подряд мы продавали оттуда вещи, и, возможно, там беспорядок.
– Она пустовала два месяца? – переспросил Квиллер, посчитав в уме, что с октября. – А кто был вашим последним жильцом?
Миссис Кобб ответила извиняющимся тоном:
– Там жил Энди Гланц. Надеюсь, вас это не смутит? Вы не слишком впечатлительны?
Она поспешила наверх, а Квиллер прошелся по коридору, хотя и несколько запущенному, но изысканно широкому, украшенному резьбой по дереву и изящными газовыми рожками, приспособленными для электрического освещения. Комнаты по обеим сторонам были полны всякой всячины на разных стадиях разрушения. В одной из них журналист увидел убранство старых домов: колонны, камины, выцветшие мраморные плиты, грязные витражи, железные ворота и обломки лестничных перил. Среди всего этого добра толпились покупатели, пришедшие с аукциона, оценивающе прищуривались и напускали на себя безразличный вид. Это были опытные охотники за древностями.
Затем Квиллер очутился в комнате, заполненной старыми колыбелями, медными кроватями, чемоданами, бидонами, флюгерами, утюгами, книгами и гравюрными портретами Авраама Линкольна. Кроме того, там была лампа, переделанная из какого‑то примитивного навигационного прибора, и бар красного дерева с латунной стойкой, явно оставшийся от салуна начала века. За ней стоял мужчина в красной рубашке – небритый, но грубовато красивый. Он враждебно наблюдал за Квиллером.
Журналист решил не обращать на него внимания и взял с одного из столов книгу. На потрескавшемся кожаном переплете когда‑то золотом были вытеснены буквы, стершиеся от времени. Он решил открыть том и найти титульный лист.
– Не открывайте книгу, – раздался сердитый возглас, – если не собираетесь покупать.
Усы Квиллера встопорщились.
– Но позвольте, не прочитав названия, я не могу знать, нужна она мне или нет!
– К черту название! – оборвал его владелец. – Нравится ее вид – покупайте. Не нравится – держите свои потные руки в карманах. Сколько, по‑вашему, протянет такая книга, если каждый дурак станет ее лапать?
– Сколько вы за нее хотите? – пошел в атаку Квиллер.
– Нисколько. Я не хочу ее продавать. Во всяком случае, вам.
Другие покупатели отвлеклись от своих дел и с легким удивлением посмотрели на журналиста, получившего такую отповедь. Он почувствовал в их взглядах сочувствие и воспользовался этим.
– Дискриминация – вот что это такое! – сердито заявил Квиллер. – Надо бы сообщить об этом куда следует, и пусть вашу лавочку прикроют! И вообще, этот район – крысиное гнездо! Давно пора властям все тут снести!.. Так сколько вы хотите за этот жалкий хлам?
– Четыре доллара, только заткнитесь!
– Даю вам три.
Квиллер бросил деньги на стойку. Кобб аккуратно положил их в бумажник.
– Что ж, снять шкуру с простофили можно по‑разному, – сказал он, обращаясь к завсегдатаям.
Журналист наконец смог открыть книгу. Это были «Труды преподобного доктора Ишмаэла Хиггинботама, а именно собрание занимательных трактатов, объясняющих некоторые моменты божественной доктрины, разработанной с усердием и чрезвычайной краткостью».
В комнату влетела миссис Кобб:
– Вы позволили этому бессовестному заставить вас что‑то купить?!
– Успокойся, старушка, – вмешался муж.
«Старушка» успела переодеться в розовое платье, причесаться и накраситься и теперь выглядела этакой красоткой пышкой.
– Пойдемте наверх, – игриво сказала она, дружески взяв Квиллера под руку. – Выпьем по чашечке кофе, а Невежа Кобб пусть лопается от зависти!
Миссис Кобб стала подниматься по скрипучей лестнице. Ее округлые бедра колыхались, слишком полные коленки то и дело мелькали из‑под платья. Квиллера это ни возбуждало, ни отталкивало; скорее ему стало жаль, что не каждая женщина наделена совершенной фигурой.
– Не обращайте на Си‑Си внимания, – бросила хозяйка через плечо. – Он ужасный задира.
Просторный коридор наверху оказался настоящей выставкой старинных стульев, столов и шкафов. За несколькими открытыми дверями виднелись пыльные жилые комнаты.
– Мы живем вон там, – указала миссис Кобб на распахнутую дверь, из‑за которой доносилась громкая реклама по радио, – а на этой стороне две комнаты поменьше. Бен Николас снимает ту, что окнами на улицу, вам достанется лучшая – она выходит во двор.
Идя по коридору, Квиллер глянул в окно и увидел во дворе два микроавтобуса, железную кровать, жернов, крыло от автомобиля, пару колес, сломанный холодильник без дверцы и деревянную стиральную машину с прессом для отжимания белья. Все это было покрыто коркой грязного льда и снега.
– Если с окнами во двор лучше, почему Николас выбрал ту комнату, а не эту?
– Из той Бен может следить за своим магазином, он в соседнем доме.
Миссис Кобб провела журналиста в его новое жилище – большое квадратное помещение с четырьмя окнами и пугающим собранием мебели. Взгляду Квиллера предстали старинный кабинетный орга́н из желтого дуба, пара стульев с высокими позолоченными спинками, немножко покосившийся круглый столик, покрытый вышитой шалью (на столике – керосиновая лампа, расписанная розами), унылого вида узорный коврик, сильно потертый от времени, и весьма безыскусное кресло‑качалка из ивовых прутьев и древесной коры – отличное обиталище для термитов.
– Вы ведь любите старые вещи, да? – обеспокоенно спросила миссис Кобб.
– Не очень, – ответил Квиллер в приступе откровенности. – А это еще что такое?
Его поразило похожее на электрический стул проржавевшее металлическое кресло с подставкой для ног и подголовником.
– Это из зубоврачебного кабинета. Очень удобно для чтения: вон та педаль регулирует высоту. А картина над камином – отличный образчик примитивизма.
Сам удивляясь своему спокойствию, Квиллер взглянул на портрет чьей‑то прабабушки в натуральную величину. Одетая в черное, с квадратной челюстью, тонкими губами и холодными, как сталь, глазами, она неодобрительно смотрела в одну точку.
– Вы еще ничего не сказали о кровати, – с энтузиазмом продолжала миссис Кобб. – Она просто уникальна. Из Нью‑Джерси.
Квиллер обернулся и застонал. Кушетка была выполнена в виде ладьи, форма которой напоминала лебедя: один конец изображал длинную шею злющей птицы, а другой заканчивался хвостом.
– Это для сибарита, – сухо отреагировал журналист, и хозяйка зашлась в приступе смеха.
Смежная комната была разделена на три части: маленькую кухоньку, гардеробную и ванную.
Миссис Кобб сообщила:
– Си‑Си делал кухню сам. У него золотые руки. Вы готовите?
– Нет, я в основном ем в пресс‑клубе.
– Если не лень носить наверх дрова, то камин почищен. Вам у нас нравится? Обычно я прошу сто десять долларов в месяц, но вы можете жить за восемьдесят пять.
Квиллер снова оглядел мебель и задумчиво погладил усы. Обстановка выглядела устрашающе, но цена как нельзя лучше соответствовала его финансовым возможностям.
– Мне понадобится письменный стол, хорошая лампа и место для книг.
– У нас есть все, что вам нужно, только попросите.
Он присел на кушетку и нашел ее достаточно прочной. Лишенная ножек, она не представляла искушения для вездесущих котов.
– Да, я забыл сказать, – спохватился Квиллер, – у меня домашние животные. Пара сиамских котов.
– Чудесно! Они переловят наших мышей. У котиков будет настоящий пир!
– Не думаю, что им понравится свежатина. Они предпочитают более цивилизованную кухню.
Миссис Кобб от души – как‑то даже слишком от души – рассмеялась в ответ на его шутку.
– Как их зовут?
– Коко и Юм‑Юм.
– О, извините, я на секундочку!
Хозяйка выбежала из комнаты и, вернувшись, объяснила, что у нее в духовке пирог. По коридору поплыл аромат яблок и специй, усы Квиллера встопорщились.
Пока миссис Кобб поправляла картины и проверяла, нет ли где пыли, он исследовал «удобства». Ванна была действительно антикварной, с кривыми ножками; ей вполне соответствовали злобно шипящие краны и лабиринт обнаженных труб. Впрочем, холодильник оказался новым, а одна деталь особенно заинтересовала Квиллера – целая стена стеллажей со старинными книгами в гардеробной.
– Если хотите использовать полки для чего‑нибудь другого, мы книги уберем. Их нашли на чердаке. Они принадлежали человеку, который больше ста лет назад построил этот дом. Он был редактором газеты и известным аболиционистом. О, наша обитель – живая история.
Квиллер заметил на полках Достоевского, Честерфилда, Эмерсона.
– Нет‑нет, переносить их не нужно. Я, может, захочу полистать некоторые.
– Так вам подходит эта комната? – Ее круглые глаза засияли. – Выпейте чашечку кофе с пирогом и тогда решите.
Вскоре Квиллер уже сидел на позолоченном стуле за кривобоким столиком и поедал горячий пирог с шипящим расплавленным острым сыром на корочке. Миссис Кобб с удовольствием смотрела, как кандидат в жильцы с энтузиазмом уничтожает последние крошки.
– Еще чуть‑чуть?
– Не следовало бы, – погладил себя по животу Квиллер, – но так вкусно…
– Вот и прекрасно! Вам ли беспокоиться о весе! У вас отличная фигура.
Журналист с аппетитом принялся за второй кусок пирога, а миссис Кобб начала расписывать достоинства проживания в старом доме.
– У нас есть привидение, – весело объявила она. – Слепая женщина. Она здесь когда‑то жила, но упала с лестницы и погибла. Си‑Си говорит, что ее привлекают мои очки. Правда‑правда. Когда я ложусь спать, я кладу их на ночной столик, а утром они оказываются на подоконнике. Если же прячу в ящик комода, они переносятся на столик… Еще кофе?
– Спасибо. А они перемещаются каждую ночь?
– Только во время полнолуния. – Хозяйка задумалась. – Вы помните, сколько странных случаев произошло сегодня на аукционе? Севрская ваза, люстра, большое зеркало, которое стало падать… Странно.
– Что же тут странного?
– Как будто дух Энди протестует.
– И вы в это верите?
– Не знаю. И да, и нет.
– А против чего, по‑вашему, он протестует?
Выражение лица Квиллера было очень искренним. Он умел быть искренним и умел разговорить самых скрытных людей.
Миссис Кобб хихикнула:
– Аукционист продавал слишком дешево. Вот Энди и…
– Все антиквары говорят, что с ним произошел несчастный случай. Но один человек на улице сказал мне, что Гланца убили.
– Нет, наверное, это все‑таки несчастный случай. Так решила и полиция. Но…
Она замолчала.
– Но… что? Что вы хотели сказать?
– Ну… Просто как‑то странно. С чего вдруг Энди стал настолько неосторожен, что оступился и упал на эту штуку? Он ведь был очень… очень благоразумным молодым человеком, понимаете?
Квиллер пригладил усы.
– Мне бы хотелось побольше узнать об Энди, – сказал он. – Но сейчас я, с вашего позволения, отправлюсь за вещами и кошками.
– Значит, вы поселитесь у нас? – захлопала в ладоши миссис Кобб. – Я так рада! Это просто чудесно – заполучить профессионального писателя! Это придаст дому шик, если вы понимаете, что я имею в виду.
Она вручила Квиллеру ключ от входной двери и приняла плату за месяц вперед.
– Мы не утруждаем себя закрыванием остальных дверей, – сообщила хозяйка, – но, если хотите ключ от своей, я вам его найду.
– Не стоит беспокоиться. У меня нет ничего, что стоило бы держать под замком.
Миссис Кобб лукаво взглянула на журналиста:
– Все равно Матильда проходит сквозь двери.
– Кто?
– Матильда. Наше привидение.
Квиллер вернулся в гостиницу и, перед тем как собрать чемоданы, позвонил в фотолабораторию «Прибоя» Спунеру.
– Как фотографии, Крошка?
– Неплохо. Сейчас сушатся. Не скажу, чтобы они были очень четкими композиционно. Слишком много несочетающихся форм.
– Оставь их в ящике стола, я заберу в понедельник. И еще, скажи… только честно: ты…
– Да не приближался я к этой чертовой посудине. Клянусь! Я только взглянул на нее, и все, а она зашаталась.
– А люстра и большое зеркало?
– Эй, не пытайся и это свалить на меня! Правда, я был метрах в шести, когда они начали падать!

Пять

Коты уже знали, что грядут перемены. Коты всегда все знают наперед. Едва Квиллер появился в «Медфорд мейноре», нахлебники съежились в настороженном ожидании.
– Пошли, ребятки. Мы уезжаем из этой богадельни, – объявил журналист.
Он достал из шкафа коробку из‑под мыла с отверстиями для воздуха. Коко уже дважды переносил такое путешествие и легко согласился запрыгнуть внутрь, но Юм‑Юм отнюдь не собиралась следовать его примеру.
– Давай‑давай, милая!
Юм‑Юм в ответ сжалась в комок, став тяжелой, как свинец, и вцепилась в ковер восемнадцатью острыми маленькими коготками. Тогда Квиллер достал консервный нож и баночку с голубой этикеткой. Кошка оторвалась от ковра и со страстным урчанием прыгнула на комод.
– Ладно, сестричка, – сказал журналист, хватая ее. – Это было подло, но у меня нет другого выхода. Откроем цыпленка, когда доберемся до Хламтауна.
Когда Квиллер с двумя чемоданами и пятью коробками (в четырех были книги) прибыл в дом Коббов, он с трудом узнал свою комнату. Зубоврачебное кресло и орга́н исчезли, но в углу появилась пузатая печь с аукциона. Добавились две лампы: одна для чтения, сильно походившая на маленький кассовый аппарат, другая – напольная, ее ножка некогда была мушкетом. По‑прежнему гневно смотрела старуха со стены над камином, и меланхоличный коврик все так же грустил на полу, но зато радовали глаз шведское бюро, большой книжный шкаф без дверец и старомодное кресло – массивное прямоугольное сооружение с откидывающейся спинкой, мягкими черными кожаными подушками и такой же скамеечкой для ног.
Квиллер открыл коробку из‑под мыла. Оттуда выскочила Юм‑Юм и бешено заметалась по комнате, успокоилась она только на шкафу. Коко вылез медленно, с оглядкой. Он последовательно и тщательно исследовал помещение: одобрил красные подушки на сиденьях позолоченных стульев, три раза обошел пузатую печь и, похоже, не нашел ей хоть мало‑мальского применения, вспрыгнул на каминную полку и обнюхал образчик примитивизма, потерся мордочкой об угол рамы и перекосил картину, после чего изящно улегся между двумя медными подсвечниками.
– Ах, какая прелесть! – воскликнула миссис Кобб, появившись со стопкой чистых полотенец и куском мыла. – Это Коко? Привет, Коко. Тебе тут нравится, Коко?
Она близоруко смотрела на кота, водя пальцем у самого его носа, и говорила очень высоким голосом, каким часто говорят с животными и детьми, а Коко этого терпеть не мог. Он чихнул миссис Кобб прямо в лицо, окутав ее легким туманом.
– Котам здесь понравится, – заключила она, поправляя картину. – Они смогут смотреть на голубей на заднем дворе.
Она поспешила с полотенцами в ванную и не успела еще вернуться, как Коко мстительно почесался об угол рамы и опять перекосил портрет на целых пять градусов.
Квиллер откашлялся:
– Я вижу, вы внесли некоторые изменения, миссис Кобб.
– Да. Нашелся покупатель на зубоврачебное кресло, и мы его продали. Надеюсь, вы не возражаете. А печку поставили, чтобы заполнить пустой угол. Вам нравится шведское бюро?
– Мой дедушка…
– Стол отлично подойдет для вашей пишущей машинки. А как у вас со стиркой? Если хотите, я с удовольствием прокручу ваши вещи в стиральной машине.
– О нет, миссис Кобб, не стоит беспокоиться!
– Ну что вы! И пожалуйста, зовите меня Айрис. – Она задернула бархатные шторы с выцветшими золотыми полосками. – Я сшила их из старого занавеса. Си‑Си принес его из театра, который собирались сносить.
– Это вы оклеили стену над кроватью? – указал он на замысловатый узор из пожелтевших страниц старых книг.
– Нет, это придумал Энди. Он был настоящим книжным червем!
– Когда я распакую вещи и накормлю котов, – сказал Квиллер, – с удовольствием поговорю с вами об Энди.
– Может, зайдете ко мне, когда устроитесь? Я буду гладить. – И она добавила: – Си‑Си ушел. Кто‑то продает столовый гарнитур французской работы.
Журналист распаковал чемоданы, расставил в шкафу книги, положил голубую кошачью подушечку на любимое место своих питомцев – холодильник – и обратил внимание сладкой парочки на новое местонахождение большого вебстеровского словаря, служившего для заточки когтей. После этого он отправился к Коббам. В просторной кухне Квиллер еще издали заметил гору белья.
Миссис Кобб усадила его к обшарпанному сосновому столу на стул с сиденьем, сплетенным из тростника.
– Вы продаете вещи и из своих комнат? – поинтересовался он.
– Постоянно! В прошлый вторник мы завтракали за круглым дубовым столиком, обедали за вишневым с откидной доской, а ужинали за этим сосновым.
– Наверное, очень тяжело таскать все это из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестнице.
– К этому быстро привыкаешь. А сейчас мне вообще нельзя поднимать тяжести. Месяца два назад я повредила спину.
– Как же вы так быстро переставили мебель в моей комнате?
– Си‑Си помог Майк. Это сын бакалейщика. Хороший мальчик. Правда, думает, что все антиквары не в своем уме. И это, конечно, так, – добавила она, лукаво взглянув на гостя.
– Миссис Кобб…
– Пожалуйста, зовите меня Айрис. Можно я буду звать вас Джимом?
– Обычно меня зовут Квиллом.
– О, чудесно! Мне нравится. – Она улыбнулась пижаме, которую в этот момент гладила.
– Айрис, мне бы хотелось, чтобы вы побольше рассказали об Энди. Это мне поможет, когда я буду писать об аукционе.
Она поставила утюг и устремила взгляд в пространство.
– Он был прекрасным молодым человеком! Хорошим, честным, умным. Он был писателем – как вы. Я восхищаюсь писателями. Вы ни за что не догадались бы, но я сама когда‑то изучала в университете английский язык и литературу.
– А что он писал?
– В основном статьи для антикварных журналов, но его тянуло и к беллетристике. Когда‑нибудь и мне надо будет написать книгу! Такие интересные люди встречаются в нашем деле!
– А что вы знаете о несчастном случае? Когда это произошло?
– Однажды поздно вечером, в октябре. – Айрис кашлянула. – Он поужинал с Драконихой у нее…
– То есть с мисс Дакворт?
– Да, мы так ее называем. Знаете, она отпугивает людей своей надменностью. Ну, в общем, Энди поужинал с ней и пошел зачем‑то на пять минут в свой магазин, он долго не возвращался, и она отправилась его искать. И нашла в луже крови!
– Она вызвала полицию?
– Нет. Она прибежала сюда в истерике. Полицию вызвал Си‑Си. Копы решили, что Энди упал со стремянки, когда снимал с потолка люстру. Она была хрустальная и валялась, разбитая, на полу. Пять хрустальных веток и много маленьких хрусталиков.
– И он действительно упал на этот острый шпиль?
Миссис Кобб кивнула:
– Вот это мне и непонятно. Энди всегда был так осторожен! В сущности, он ведь был педант. Странно, что он оставил шпиль там, где тот представлял потенциальную опасность. Антиквары вечно что‑нибудь себе растягивают и ломают, а с Энди ничего подобного не случалось. Я уже говорила – он был очень осторожен.
– Может, он немного выпил с мисс Дакворт?
– Нет, он не пил. Возможно, она хлопнула рюмку‑другую, но не Энди. Он был пуританин. Я всегда думала, что из него вышел бы отличный священник, если бы не его увлечение антиквариатом. Он был очень предан делу. Понимаете, призвание, смысл жизни.
– А он мог покончить с собой?
– О нет! Энди был не из таких!
– Никогда не знаешь, что придет людям в голову… Какая‑то неприятность…
– Нет‑нет. Кто угодно, но не Энди.
Квиллер достал из кармана спортивного твидового пиджака трубку и пакетик табака.
– Вы не против?
– Курите, ради бога. Может, хотите баночку пива? У Си‑Си есть.
– Нет, спасибо. Я не пью.
Айрис зачарованно смотрела, как он раскуривает трубку.
– Жалко, что Си‑Си не курит. Так хорошо пахнет!
Журналист сказал:
– А может, Энди убил какой‑нибудь грабитель?
– Не знаю…
– Ну а какие еще могли быть мотивы?
Айрис налегла на утюг, задумавшись:
– Понятия не имею… Но скажу вам кое‑что, если пообещаете не говорить Си‑Си, а то он меня засмеет. Случилось так, что я прочитала в газете гороскоп Энди. В «Дневном прибое» гороскопы лучше, но мы выписываем «Утреннюю зыбь», потому что там больше страниц, а нам надо во что‑то заворачивать фарфор и стекло.
– И что же в «Утренней зыби» написали про Энди?
– Его знак – Водолей. Там говорилось, что ему надо опасаться обмана. – Она вопросительно взглянула на Квиллера. – Но я прочитала это только после его смерти.
Журналист хладнокровно попыхивал трубкой.
– Навряд ли это можно назвать существенным доказательством… А Энди и эта девушка были обручены?
– Неофициально, и они постоянно то сходились, то расходились, – приподняла брови Айрис.
– Она очень привлекательна, – заметил Квиллер, вспомнив глаза Драконихи. – А как она отреагировала на смерть Энди?
– Она была в отчаянии. Да, просто в отчаянии! И это удивило меня, потому что она всегда была холодна как рыба. Си‑Си говорит, что Энди успел… ну, вы понимаете… Но я не верю. Энди был слишком порядочным.
– Возможно, он был более земным человеком, чем вам кажется.
– Он погиб еще до Дня Всех Святых, а сейчас уже почти Рождество, а Дракониха по‑прежнему худа, как палка… Но она изменилась. Стала нервной и подавленной.
– А что будет с остальным имуществом Энди?
– Не знаю, этим занимается мистер Маус. Родители Энди живут где‑то в северной части штата.
– А как другие антиквары к нему относились? Его любили?
Айрис задумалась:
– Его все уважали, но некоторые считали, что он слишком правильный.
– Что вы имеете в виду?
– Как вам объяснить… В нашем деле нужно использовать любую подвернувшуюся возможность. Работаешь изо всех сил, а дохода никакого. Иногда мы едва можем уплатить за дом, потому что Си‑Си вкладывает деньги во что‑нибудь глупое – как, например, сегодня в эту пузатую печь. – Она вытерла рукавом мокрый лоб. – Так что если видишь возможность сорвать хороший куш, хватаешься за нее… А Энди всегда старался, просто из кожи вон лез, быть чистым и осуждал тех, кто пытался заработать пару лишних долларов. Кому ж такое понравится? Но не печатайте об этом в газете. В целом Энди был чудесным человеком. Таким внимательным, заботливым!
– Например?
– Ну, во‑первых, он всегда хорошо обращался с Папой Попопополусом, продавцом фруктов. Все остальные просто не обращают внимания на бедного старика… А еще Энн Пибоди. Когда антиквары собирались вместе, Энди всегда беспокоился о том, чтобы Энн присутствовала, даже порой чуть не на руках ее приносил. Энн девяносто лет, а она все еще держит лавочку, хотя за последние четыре года не продала и крупинки соли. – Утюг легко ходил по спортивной рубашке в красно‑серую полоску. – Что в нашем деле хорошо, так это то, что не надо носить белые крахмальные рубашки.
– А у Энди хорошо шли дела? Я имею в виду в финансовом отношении.
– Думаю, неплохо. Он писал статьи в журналы, читал лекции по антиквариату на вечерних курсах. Каждому из наших приходится подрабатывать на стороне – если нет богатого дядюшки. Вот Си‑Си – профессиональный пикетчик. И в то утро, такое холодное, он тоже работал.
– Где?
– Не знаю. Он идет туда, куда посылает агентство. Ему работа нравится, да и платят в плохую погоду в полтора раза больше.
– И у мисс Дакворт есть дополнительный заработок?
– Ей‑то зачем? Я думаю, у нее денег хватает. Она продает отличные вещи – избранным клиентам. У нее есть шератоновский ломберный столик, за который я бы ничего не пожалела! Но это не для нас…
– Я удивился, откуда в Хламтауне такой дорогой магазин.
– Мне кажется, она хотела быть поближе к своему другу. А место не так и важно: покупатели пойдут на край света за тем, что ищут.
– Но разве не рискованно держать ценные вещи в таком районе?
Айрис нахмурилась:
– Вы совсем как все остальные! Думаете, что район, пришедший в упадок, – рассадник преступности. Это не так! У нас все спокойно.
Она замолчала, сосредоточившись на воротнике блузки.
Журналист поднялся:
– Что ж, пора, пожалуй, заняться делом. Пойду опробую новую машинку. Может, напишу что‑нибудь про аукцион.
– Да, кстати, – вспомнила Айрис, – видите, на тумбочке ампир стоит коробка со старыми ключами? Посмотрите, наверняка один из них подойдет к вашему замку.
Он заглянул в коробку и увидел связку ключей длиной сантиметров по десять.
– Нет, я не намерен запираться, – содрогнулся журналист.
Вернувшись к себе, Квиллер открыл дверь и нащупал выключатель, связанный одновременно с тремя источниками света: лампой для чтения возле кресла, напольной лампой у бюро и раскрашенным розами реликтом на хромом столике. Потом поискал глазами котов – как делал всегда, приходя домой.
Вот и они – сидят на позолоченных стульях, как король и королева на престоле. Коричневые лапки изящно поджаты под белоснежные грудки, а шоколадные уши словно маленькие короны.
– А вы, ребятки, выглядите ничего себе, – заметил Квиллер. – Быстро освоились.
Коко прищурился и сказал: «Йау», а Юм‑Юм посмотрела на приятеля слегка раскосыми глазами, словно хотела сказать: «Не понимаю, о чем вы толкуете!» – и что‑то промурлыкала. Обычно она издавала пронзительные вопли, но в редкие спокойные минуты произносила только «м‑м‑м», не раскрывая рта.
Журналист принялся за работу. Он открыл футляр пишущей машинки, ударил по двум‑трем клавишам своего нового приобретения и подумал: «Может, Энди и был благоразумным, любезным, умным и приятным, но с машинкой он обращался неряшливо». Внутри мусор от стирательной резинки, лента изорвана в лохмотья. Более того, недостающей буквой оказалась не малоупотребительная «Ы», а вездесущая «О». Квиллер начал печатать: «Дух п*к*йн*г* Эндрю Гланца н*сился над Хламтаун*м, к*гда б*гатства эт*г* уважаем*г* антиквара пр*давали на аукци*не сливкам г*р*дских любителей древн*стей».
Он описал эти «сливки»: их нарочито безвкусную одежду, странные разговоры, продуманные выражения лиц, хотя за день не сделал в блокноте ни одной заметки: за двадцать пять лет газетной беготни его память приучилась работать не хуже фотоаппарата.
И все же статья продвигалась медленно. Стол шатался, нехватка «О» выводила из себя, а от звездочек, которые он вставлял для наборщика, было уже тошно. К тому же его то и дело отвлекало воспоминание о глазах мисс Дакворт. Квиллер знал, что выражал их взгляд. Он означал одно из двух: элегантная антикварша либо близорука, либо… испугана.
Квиллера насторожило глухое ворчание, исходившее из горла Коко. Вскоре кто‑то поднялся по лестнице и зашел в соседнюю комнату. Несколько минут спустя где‑то зазвонил телефон. Потом тяжелые шаги снова раздались в коридоре.
Любопытство оказалось сильнее усидчивости, и журналист подошел к двери, полагая увидеть человека в шапке Санта‑Клауса. Но теперь на том человеке была наполеоновская треуголка.
Мужчина с преувеличенным испугом вскинул руки. И налитые кровью глазки на его круглом безбровом лице широко раскрылись от изумления.
– Сэр! Вы испугали нас! – сказал он с театральной патетикой.
– Простите, я не хотел. Я только что переехал. Меня зовут Квиллер.
– Добро пожаловать в нашу скромную обитель, – ответил мужчина, разводя руками. Вдруг он посмотрел вниз: – А это что здесь у нас?
Оказывается, Коко последовал за Квиллером в коридор и теперь ласково терся о галоши незнакомца.
– Никогда за ним такого не замечал. Обычно Коко не ластится к незнакомым людям.
– Они чувствуют! Да, они все чувствуют! Бен Николас – друг всякой птицы и зверя.
– А‑а, это у вас магазин в соседнем доме! Я работаю в «Дневном прибое» и пишу серию статей о Хламтауне.
– Прошу вас, удостойте нас своим посещением и напишите несколько добрых слов. Нам нужна реклама.
– Завтра, – пообещал Квиллер.
– Тогда до встречи!
Весело помахав рукой, антиквар отправился вниз, волоча за собой до смешного длинный шарф.
– Нас ожидает покупатель, – объяснил он. – Мы должны идти.
«Миссис Кобб оказалась права, – подумал Квиллер, – Бен Николас – сумасшедший. Но коту он явно понравился».
За дверью снова стало тихо. Журналист легкомысленно принялся писать о вещах ему неведомых (мейсенский гербовик, раннеамериканское дерево, квизальская компотница с шахматным узором), то и дело справляясь в словаре.
Через некоторое время, когда он двумя пальцами перепечатывал чистовик, ему показалось, будто что‑то движется. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь медленно открывается: приотворилась сантиметров на десять и замерла.
– Да? Кто там? – требовательно произнес Квиллер.
Ответа не последовало. Журналист вскочил, подошел к двери и резко распахнул ее. Там никого не оказалось, но в конце коридора как будто что‑то мелькнуло. Квиллер надавил пальцами на усталые глаза и всмотрелся в завалы красного дерева, сосны и ореха – ножки, крышки, ящики, сиденья, спинки… Вот что‑то мелькнуло снова – за низким постельным шкафом. Кончик коричневого хвоста.
– Коко! – резко крикнул он.
Кот никак не отреагировал.
– Коко, вернись!
Он знал, что это Коко: кончик хвоста не был загнут.
Кот не обращал на Квиллера никакого внимания – так он поступал, когда сосредоточивался на каких‑то личных делах.
Журналист двинулся по коридору и увидел, как Коко шмыгнул за кабинетный орга́н. В этих старых домах двери, разбухшие от сырости и многочисленных покрасок, вечно закрываются неплотно или не закрываются вообще; неудивительно, что сиамец выбрался из комнаты.
Добравшись до мебельной свалки, Квиллер протиснулся между комодом и мраморной полкой и всмотрелся в пространство за орга́ном, куда скрылся Коко.
– А ну вылезай, нет там для нас ничего интересного!
Кот вспрыгнул на стул и внимательно принюхался. Потом, словно добравшись до цели, стал, распушив усы, водить носом, точно измерительным прибором, вдоль бруска черного металла, заострявшегося кверху наподобие меча и покоившегося на медном шаре.
Усы встопорщились уже у журналиста. Вот, значит, как! Коко улизнул из комнаты, чтобы добраться до злосчастного шпиля, купленного мистером Коббом на аукционе! Теперь Коко обнюхивал шпиль, приоткрыв пасть и обнажив клыки. Так он выражал только одно чувство – отвращение.
Квиллер нагнулся и схватил кота поперек туловища. Тот пронзительно заорал, будто его душили.
– Миссис Кобб! – крикнул журналист в открытую дверь хозяйской комнаты. – Я передумал! Мне нужен ключ!
Пока Айрис рылась в коробке, Квиллер теребил усы. В верхней губе появилось характерное покалывание. Так уже несколько раз бывало. Так бывало, когда речь шла об убийстве.

Шесть

В тот же вечер, чуть позже, Квиллер занялся библиотекой борца за отмену рабства и так зачитался переплетенными в толстый том номерами «Освободителя», что только после полуночи сообразил: завтракать будет нечем. Он надел пальто и последнее свое приобретение – шляпу в черно‑белую клетку, с круглыми мягкими твидовыми полями и с щегольским красным пером, самым красным из когда‑либо им виденных, а красный цвет Квиллер обожал – и решил посетить магазинчик на углу, примеченный еще днем: объявление обещало круглосуточную торговлю.
Он запер дверь десятисантиметровым ключом и спустился по скрипучей лестнице. Падал снег – на этот раз совсем не воинственно, а мягко и нежно. Квиллер помедлил на каменных ступенях крыльца, очарованный открывшимся новым видом: стояла тишина, движения на улице почти не было, старые уличные фонари озаряли таинственным огнем причудливые здания, белая крупка припорошила причудливые переплеты окон и дверные косяки, укрыла железные решетки, автомобили, стоящие у поребрика, мусорные бачки.
В конце квартала на заснеженный тротуар падал свет из витрин бакалейного магазина, аптеки и бара «Львиный хвост». Из «Хвоста» выбрался поздний посетитель и побрел куда‑то с неуверенным достоинством, хватаясь рукой за несуществующий поручень. Мимо особняка Коббов продефилировала девица в узких брюках и короткой шубке «под леопарда», заметив Квиллера, она направилась в его сторону. Журналист отрицательно покачал головой. Из своей лавки вышел Бен Николас и угрюмо поплелся в бар, что‑то бормоча себе под нос и не обращая внимания на застывшего на крыльце соседа.
Квиллер поднял воротник и быстрым шагом направился к магазинчику. На тротуаре кучей были свалены рождественские елки по четыре девяносто пять за штуку; внутри царил запах маринада, колбасы и выдержанного сыра. Квиллер взял для себя банку растворимого кофе, сдобную булочку и немного чеддера, а для котов – пару бифштексов, консервированный мясной бульон и два клинышка плавленого сыра; неизвестно, правда, что из этого получится: Коко привык к настоящему рокфору, а его здесь не оказалось.
На выходе из магазина прямо перед журналистом неожиданно материализовались глаза, которые не давали ему покоя весь вечер. Бело‑голубое фарфоровое лицо было мокро от снега, ресницы запорошены снежинками. Девушка молча смотрела на Квиллера.
– Что ж, как видите, я все еще брожу в этих местах, – сказал он, чтобы прервать неловкое молчание. – Переехал в дом Коббов.
– Правда? Нет, правда?
Лицо мисс Дакворт прояснилось, словно проживание в Хламтауне заслуживало всяческого одобрения. Она откинула капюшон – ее иссиня‑черные волосы были собраны в узел, как у балерины.
– Аукцион мне понравился. Пришло много народу, но вас я не видел.
Она с сожалением покачала головой:
– Я собиралась, но не хватило смелости.
– Мисс Дакворт, – решил перейти к делу Квиллер, – я хотел бы в статье отдать должное Энди Гланцу, но знаю о нем слишком мало. Помогите мне. – Было заметно, что предложение ей не по душе. – Я знаю, что вам больно об этом говорить, но Энди, по‑моему, заслуживает того.
Она заколебалась:
– Вы ведь не будете называть мое имя, правда?
– Слово чести!
– Хорошо, – тихо произнесла мисс Дакворт, вглядываясь в лицо Квиллера. – Когда?
– Чем скорее, тем лучше.
– Может, зайдете ко мне?
– Если это для вас не слишком поздно.
– У меня бессонница, – устало сказала она.
– Я только занесу домой продукты и сразу же к вам.
Несколько минут спустя Квиллер спешил к «Голубому дракону» в самом приподнятом настроении, которое лишь частично было связано со статьей об Энди Гланце. Скоро журналист уже сидел на жестком бархатном диване в золотисто‑голубом зале и наслаждался ароматом сандаловой пасты для дерева. Агрессивного пса привязали на кухне.
Хозяйка объяснила:
– Моим родным этот район кажется опасным, и они настаивают, чтобы я держала на всякий случай Хеплвайта. Правда, иногда он относится к своим обязанностям слишком серьезно.
– Похоже, мнения относительно Хламтауна резко расходятся, – сказал Квиллер. – Неужели это такой уж криминогенный район?
– У нас все спокойно, – ответила мисс Дакворт. – Конечно, я принимаю известные меры предосторожности, как любая женщина, которая живет одна.
Она принесла на серебряном подносе серебряный кофейник, и Квиллер залюбовался ее плавными движениями. В ней было то длинноногое изящество, которое восхищало его в Коко и Юм‑Юм. Какую сенсацию она произвела бы на вечеринке в пресс‑клубе! На девушке были хорошо сшитые узкие брюки удивительного голубого оттенка и такого же цвета кашемировый свитер, видимо очень дорогой.
– Вы никогда не работали манекенщицей? – поинтересовался он.
– Нет. – Она досадливо улыбнулась, словно ей задавали этот вопрос уже сотню раз. – Но я долго занималась современными танцами в Беннингтоне.
Мисс Дакворт налила ему кофе. Потом, к удивлению Квиллера, взяла хрустальный графин с серебряной наклейкой и плеснула себе в стакан виски.
Он проговорил:
– Сегодня днем я снял комнату и сразу же переехал – с двумя квартирантами, сиамскими котами.
– В самом деле? Вы не очень‑то похожи на любителя кошек.
Квиллер с легкой обидой посмотрел на нее:
– Они были сиротами, и я сначала усыновил кота, а потом, пару месяцев спустя, взял кошечку.
– Я бы тоже хотела завести кошку, – призналась мисс Дакворт. – По‑моему, они чудесно подходят к древностям. Такие изящные!
– Вы не знаете сиамцев! Когда они начинают беситься, можно подумать, что налетел карибский ураган.
– Теперь, когда у вас есть свой угол, вы должны купить герб Макинтошей. Он будет великолепно смотреться над камином. Если хотите, можете взять домой и посмотреть.
– Он слишком тяжел, чтобы таскать его туда и обратно. Кстати, я очень удивился, когда увидел, как легко вы сегодня утром его подняли.
– Я сильная. В нашем деле нужна сила.
– А в свободное время чем вы занимаетесь? Поднимаете штангу?
Она прыснула:
– Нет, читаю о древностях, посещаю лекции и хожу на выставки в Исторический музей.
– Однако вы сильно увлечены антиквариатом!
Она обворожительно улыбнулась:
– В старинных вещах есть что‑то мистическое. Нечто большее, чем реальная стоимость, красота или происхождение. У предмета, которым веками владели и восхищались другие люди, появляется душа, она притягивает вас и тянется к вам. Словно старый друг, понимаете? Жаль, что я не могу это толком объяснить…
– Вы очень хорошо объясняете, мисс Дакворт.
– Мэри, – поправила она.
– Хорошо, Мэри. Но если вы так любите древности, почему вы не хотите поделиться своей любовью с нашими читателями? Почему запрещаете писать о вас?
Она заколебалась. И наконец решилась:
– Я скажу почему. Из‑за моей родни. Они не одобряют того, что я делаю: живу на Цвингер‑стрит и торгую… старьем!
– Что же им не нравится?
– Отец – банкир, а финансисты все довольно консервативны. К тому же он англичанин. Как видите, сочетание просто убийственное. Папа помогает мне деньгами, но с условием, что я не буду позорить семью. Поэтому‑то я должна избегать огласки.
Она снова наполнила чашку Квиллера и налила себе еще виски.
Он поддразнил ее:
– Вы всегда так поступаете: гостям – кофе, а себе – виски?
– Только тогда, когда они совсем не пьют, – широко улыбнулась она.
– А откуда вы знаете, что я не пью?
На мгновение стакан задержался у ее губ.
– Я звонила сегодня отцу, и он посмотрел в картотеке ваши данные. Теперь я знаю, что вы вели криминальную рубрику в газетах Нью‑Йорка, Лос‑Анджелеса и где‑то еще, что вы написали целую книгу о городской преступности и что вы удостоились нескольких журналистских премий. – Она торжествующе скрестила руки на груди.
Квиллер осторожно спросил:
– А еще что вы знаете?
– Что у вас был неудачный брак, вы лечились от алкоголизма, побороли депрессию, что с февраля вы работаете в «Дневном прибое» и с тех пор у вас все в порядке.
Квиллер покраснел. Он привык вмешиваться в жизнь других, но не любил, когда открывали его собственные тайны.
– Польщен вашей заинтересованностью, – мрачно произнес он. – Как зовут вашего отца? В каком он служит банке?
Девушка наслаждалась минутой превосходства. И виски. Она поудобнее расположилась в кресле и скрестила длинные ноги.
– Я могу вам доверять?
– Как могильному камню.
– Персиваль Даксбери. Среднезападный Национальный.
– Даксбери! Так Дакворт – не настоящая фамилия?
– Нет, это псевдоним, взятый для работы.
Надежды Квиллера на сочельник приняли новые очертания: член семейства Даксбери – впечатляющая спутница на вечеринке в пресс‑клубе. Но надежды тут же рухнули: член семейства Даксбери ни за что не примет приглашения.
– Даксбери в Хламтауне! – тихо произнес он. – Это достойно первых страниц!
– Вы обещали, – напомнила она, напрягаясь.
– И я сдержу слово, – заверил журналист. – Но объясните, почему вы работаете на Цвингер‑стрит? Такой прекрасный магазин должен находиться в престижном районе.
– Я влюбилась, – призналась она, беспомощно разведя руками. – Я влюбилась в эти чудные старые дома. В них есть что‑то необыкновенное, какой‑то особый дух… Сначала меня привлекли именно они, гордо, из последних сил сопротивляющиеся неумолимому времени, но, прожив здесь пару месяцев, я влюбилась и в здешних людей.
– В антикваров?
– Не совсем. Антиквары преданы своему делу, и даже беззаветно, и я восхищаюсь ими – но в определенных рамках, – нет, я говорю о людях с улицы. Мое сердце тянется к ним: работягам, старикам, иммигрантам, бродягам, особенно к одиноким, – и даже преступникам. Вас это шокирует?
– Нет, удивляет. Приятно удивляет. Мне кажется, я знаю, что вы имеете в виду. Они – исконные, настоящие. С ними и ты становишься настоящим – умеющим сопереживать человеком.
– Да, они искренни и не стесняются своих чувств. Из‑за них моя прежняя жизнь стала казаться ужасно искусственной и бесполезной… Мне так хочется сделать для них хоть что‑нибудь, но не знаю, что я могу. У меня нет своих денег, а отцовские не про меня.
Квиллер смотрел на нее с жадным восхищением, которое она неправильно истолковала:
– Вы проголодались? Поищу‑ка я чего‑нибудь перекусить.
Когда мисс Дакворт вернулась с крекерами, икрой и копченой лососиной, журналист произнес:
– Мы хотели поговорить об Энди Гланце. Что это был за человек? Как к нему относились коллеги?
Виски расслабило ее. Мэри откинула голову и, всматриваясь в потолок, собиралась с мыслями. Ее поза и брюки странно не сочетались с чопорной обстановкой восемнадцатого столетия.
– Энди многое сделал для Хламтауна, – начала мисс Дакворт. – Он выступал в женских клубах, убеждал владельцев музеев и известных коллекционеров работать на Цвингер‑стрит. Он очень серьезно относился к старине.
– Можно ли назвать его идейным вождем Хламтауна?
– Я бы на вашем месте так не говорила. Си‑Си Кобб, например, считает главой района себя. Он открыл здесь первый антикварный магазин и замыслил превратить Хламтаун в заповедник древностей.
– Как бы вы описали характер Энди?
– Честный!.. Честный даже в мелочах. У большинства из нас в сердце таится хоть немного… жульничества. Но не у Энди! И еще у него было огромное чувство ответственности. Как‑то ночью мы проезжали с ним мимо дома, предназначенного под снос, и увидели внутри свет. Энди решил узнать, в чем дело, вошел и обнаружил там человека, снимающего водопроводные трубы.
– Трубы? Это, наверное, незаконно.
– Брошенные дома являются собственностью города. Так что теоретически это незаконно. Но любой другой на месте Энди просто отвел бы глаза, а вот он никогда не боялся вмешаться.
Квиллер попытался сменить позу на жестком диване.
– А другие антиквары разделяют ваше восхищение его честностью?
– Д‑да… И нет, – ответила Мэри. – Они же завистники, даже если кажутся лучшими друзьями.
– У Энди были настоящие друзья, с которыми он мог поговорить?
– Миссис Макгаффи. Это школьная учительница на пенсии, Энди помог ей открыть антикварный магазин. Его великодушие проявлялось во многом.
– Где мне ее найти?
– «Ноггин, Пиггин и Феркин» в соседнем квартале.
– Энди ладил с Коббом?
Она глубоко вздохнула:
– Энди был прирожденным дипломатом и умел ладить со всеми.
– Миссис Кобб явно очень любила Энди.
– Все женщины его обожали. Мужчины, конечно, проявляли меньше восторга. Но обычно так и происходит, правда?
– А Бен Николас? Они дружили?
– Они хорошо относились друг к другу, хотя Энди считал, что Бен слишком много времени проводит в «Львином хвосте».
– Бен пьет?
– Он любит пропустить рюмку‑другую, но никогда не переходит границ. Когда‑то Бен был актером. В каждом городе есть хоть один антиквар с театральным прошлым и еще один, который поставил себе цель быть несносным.
– А что вы знаете о блондине на костылях?
– Рассел Пэтч работал на Энди, и они очень дружили. Потом неожиданно порвали отношения, и Расс открыл собственный магазин. Я точно не знаю, что между ними произошло.
– Но ведь самым близким другом Энди были вы? – Квиллер доверительно посмотрел на Мэри.
Мисс Дакворт порывисто встала и принялась искать мундштук. Нашла, села на диван, прикурила от огонька, предложенного журналистом. Глубоко затянулась один раз, смяла сигарету и вдруг вся съежилась, словно от боли, обхватив колени руками.
– Мне так его не хватает, – прошептала она.
Квиллеру захотелось обнять ее, успокоить, но он сдержался и сказал:
– У вас был шок, и вы все это время живете один на один со своим горем. Нельзя держать его в себе. Почему бы вам не рассказать мне обо всем, что произошло в ту ночь? Может, так будет лучше…
Его голос был проникновенен и нежен. Глаза мисс Дакворт повлажнели. Справившись со слезами, она проговорила:
– Самое ужасное то, что мы в последний наш вечер поссорились. Я была раздражена. Энди… сделал нечто… что меня вывело из себя. Он пытался загладить свою вину, но я оттолкнула его.
– А где вы ужинали?
– Здесь. Я приготовила мясо по‑бретонски, но неудачно. Мясо оказалось жестким, да еще мы повздорили, и в девять вечера он пошел к себе в магазин. Сказал, что ждет клиентов: какая‑то женщина из пригорода приведет мужа смотреть люстру.
– Он сказал, что вернется?
– Нет. Только холодно попрощался. Но когда он ушел, мне стало так плохо, что я не выдержала и побежала к нему мириться. Вот тогда я и нашла его…
– Магазин был открыт?
– Задняя дверь. Я вошла через черный ход с улицы. Не просите меня рассказывать, что я увидела!
– Но что вы сделали?
– Не помню. Айрис говорит, что я прибежала к ним и Си‑Си вызвал полицейских. Еще она говорит, что отвела меня домой и уложила спать. Я ничего не помню.
Увлекшись разговором, она не услышала глухого ворчания на кухне – сначала довольно тихого.
– Мне не следовало рассказывать вам об этом, – произнесла Мэри.
– Напротив. Хорошо, что вы сбросили с себя эту тяжесть.
– Вы ведь не будете об этом писать, правда?
– Не буду.
Мэри вздохнула и замолчала. Квиллер, попыхивая трубкой, восхищался ее большими, выразительно подведенными глазами. Теперь они потеплели и были поистине прекрасны.
– Вы оказались правы, – проговорила мисс Дакворт. – Мне стало лучше. Много недель подряд каждую ночь мне снился страшный сон, такой яркий, что я принимала его за явь. Я чуть не сошла с ума! Я думала…
В этот момент тревожно залаяла собака.
– Что‑то случилось! – вскочила Мэри, ее глаза расширились и застыли.
– Я пойду посмотрю, – сказал Квиллер.
Хеплвайт лаял, глядя в заднее окно кухни.
– В конце улицы полицейская машина, – сообщил журналист. – Оставайтесь здесь. Я узнаю, в чем дело. Есть черный выход?
Он спустился по узкой лестнице и вышел в отгороженный стеной сад, но на калитке висел замок, и ему пришлось вернуться за ключом.
К тому времени, когда он наконец добрался до места происшествия, прибыла машина из морга. Мигалки двух полицейских автомобилей отбрасывали голубые отсветы на снег, на лица нескольких прохожих и на фигуру, лежавшую на земле. Квиллер подошел к одному из полицейских:
– Я из «Дневного прибоя». Что здесь произошло?
– Обычное дело, – усмехнулся человек в форме. – Перебрал.
– Знаете, кто это?
– А как же. У него полный карман кредитных карточек и платиновый идентификационный браслет с бриллиантами.
Когда тело укладывали на носилки, журналист подошел поближе и узнал пальто.
В саду его ждала Мэри. Тепло одетая, она тем не менее дрожала мелкой дрожью.
– Ч‑что случилось?
– Просто пьяница, – ответил Квиллер. – Идите‑ка лучше в дом, пока не простудились. Вы дрожите.
Они поднялись наверх, и журналист прописал обоим горячее питье.
Мэри грела руки о чашку кофе, а он вопросительно смотрел ей в лицо.
– Вы говорили мне – как раз перед тем, как пес залаял, – о своем повторяющемся сне.
Она содрогнулась:
– Это был кошмар! Я, видимо, чувствовала себя виноватой из‑за ссоры с Энди.
– Что вам снилось?
– Мне снилось… Мне постоянно снилось, что я толкнула Энди на этот шпиль!
Квиллер немного помолчал.
– В вашем сне может таиться истина.
– Что вы имеете в виду?!
– Я склоняюсь к тому, что смерть Энди повлекло не случайное падение с лестницы.
Когда он произнес это, в усах снова возникло знакомое покалывание. Мэри не согласилась:
– Полиция считает, произошел несчастный случай.
– А они его расследовали? Они приходили к вам? Они интересовались, кто нашел тело?
Она покачала головой.
– Они опрашивали соседей?
– В этом не было необходимости. Несчастный случай – и все. Но откуда вы взяли, что это могло быть… что‑то другое?
– Один из ваших разговорчивых соседей намекнул… Этим утром…
– Чепуха.
– По‑моему, для таких слов у него были какие‑то основания.
– Просто легкомысленная болтовня. С чего бы такое говорить всерьез?
– Не знаю. – Видя, как глаза Мэри раскрываются все шире, Квиллер добавил: – По странному совпадению человека, сказавшего мне это, сейчас везут в морг.
Он не знал, его ли слова или неожиданно раздавшийся телефонный звонок так подействовали на Мэри, но она словно окаменела. Телефон продолжал трезвонить.
– Мне ответить? – предложил Квиллер, взглянув на часы.
Она заколебалась, потом медленно кивнула.
Он нашел телефон в библиотеке.
– Алло?.. Алло?.. Алло?.. Повесили трубку, – сообщил журналист, вернувшись в комнату. И, заметив, как бледна Мэри, спросил: – Вам уже так звонили? Были странные звонки? Вы поэтому и не спите ночами?
– Нет‑нет. Я ведь сова, – произнесла она, стряхивая оцепенение. – Мои друзья это знают, и, наверное, кто‑то звонил, чтобы… обсудить последний телефильм. Они часто так делают. А услышав мужской голос, повесили трубку. Подумали, что я занята или что не туда попали.
Она говорила слишком быстро и слишком много объясняла. Квиллера это не убедило.

Семь

Квиллер брел домой по щиколотку в снегу. В мягкой тишине особенно ясно слышались отдельные ночные звуки: звон музыкального автомата в «Львином хвосте», визг электрического мотора, ленивый собачий лай. Журналист зашел в аптеку‑закусочную на углу, позвонил в пресс‑службу полиции и попросил дежурного от «Прибоя».
– Проверь два вызова по трупам в Хламтаун. Один – сегодня ночью, другой – шестнадцатого октября, – сказал Квиллер. – Перезвони мне по этому номеру, ладно?
Ожидая звонка, он заказал бутерброд с ветчиной и стал обдумывать ситуацию. Смерть пьяницы в пальто из старой попоны, возможно, была случайностью, но страх в глазах Мэри выглядел неподдельным и не вызывал сомнений. И то, что она так упорно настаивала на версии о несчастном случае, тоже давало пищу для размышлений. Однако для убийства нужен мотив, и Квиллера все больше начинал интересовать этот молодой человек кристальной честности и ничем не замаранной репутации. Журналист знал людей такого типа: внешне абсолютно респектабельные, а как приглядишься поближе…
Позвонил репортер из полиции.
– Октябрьский вызов – смерть от несчастного случая, – сообщил он, – а по второму пока ничего не нашел. Может, позвонишь утром?
Квиллер поднялся по возмущенно скрипящим ступенькам особняка Коббов, открыл дверь своей комнаты большим ключом и поискал взглядом котов. Они спали на голубой подушке на холодильнике и казались сплошным клубком меха с одним глазом, одним носом, одним хвостом и тремя ушами. Глаз приоткрылся и посмотрел на Квиллера, тот не удержался и погладил любимцев. Их шерсть была удивительно шелковистой, когда они расслаблялись, и почему‑то становилась темнее.
Вскоре журналист улегся в кровать, надеясь, что приятели из пресс‑клуба никогда не узнают о его ладье‑лебеде.
Тут‑то он и услышал странный звук, похожий на тихий стон, – вроде мурлыканья котов, только более громкий. Воркование голубей? Тоже нет… В звуке была механическая регулярность, и исходил он из стены за кроватью – стены, оклеенной страницами книг. Квиллер стал вслушиваться – сначала с интересом, потом лениво, – а после монотонное гудение его убаюкало.
Он хорошо спал в первую ночь в доме Коббов. Ему снился приятный сон о гербе Макинтошей с тремя злобными котами и выцветшей красно‑голубой раскраской. Хорошие сны Квиллера всегда были цветными, а плохие – оттенка сепии, как старые гравюры.
Утром в субботу, медленно просыпаясь, журналист почувствовал на груди какую‑то тяжесть. В первый миг, пока глаза еще не открылись и голова не прояснилась, ему привиделся железный гроб, который давит, душит, пригвождает к кровати. Проснувшись же окончательно, Квиллер встретился взглядом с парой немного косящих фиалковых глаз – на груди сидела малышка Юм‑Юм, сжавшись в комок, невесомый, как перышко. Он облегченно вздохнул, а ей очень понравилось, как поднимается и опускается его грудь. Она замурлыкала, протянула бархатную лапку и нежно дотронулась до Квиллеровых усов. Потом почесалась макушкой о его щетину на подбородке.
Откуда‑то сверху раздалась властная, неодобрительная брань. Это, сидя на хвосте лебедя, вопил Коко: то ли заказывал завтрак, то ли осуждал Юм‑Юм за фамильярность с мужчиной.
В батареях зашипел и зафыркал пар. Когда в старом доме включалось отопление, все здание начинало пахнуть печеным картофелем. Квиллер встал, отрезал для котов кусок бифштекса и разогрел его с бульоном. Коко наблюдал за процессом приготовления пищи, а Юм‑Юм носилась по комнате, убегая от воображаемого преследователя. Ну а журналиста на завтрак ждала сдобная булочка, ставшая за ночь неаппетитно резиновой.
Перекладывая мясо, нарезанное кубиками, в одну из отыскавшихся на кухне старинных бело‑голубых тарелок, он услышал стук в дверь. На пороге стояла Айрис Кобб и лучезарно улыбалась.
– Простите. Я вас вытащила из постели? – спросила она, увидев на Квиллере красный клетчатый халат. – Я услышала, как вы разговариваете с котами, и решила, что уже можно. Вот вам новая занавеска для душа. Вы хорошо спали?
– Да, кровать отличная.
Квиллер вытянул верхнюю губу и дунул в усы, чтобы убрать кошачий волос, болтавшийся под носом.
– А я провела ужасную ночь. Си‑Си храпел, словно в трубу трубил, я так и не сомкнула глаз. Вам, может быть, что‑нибудь нужно? Все в порядке?
– Все хорошо, только вот исчезла моя зубная щетка. Я положил ее в стакан вчера вечером, а сегодня ее уже нет.
Айрис закатила глаза:
– Это Матильда! Она где‑то ее спрятала. Поищите поблизости и обязательно найдете. Не хотите ли украсить комнату какой‑нибудь старинной вещицей?
– Нет, спасибо. Но мне очень нужен телефон.
– Можете позвонить от нас в телефонную компанию, они все сделают. Почему бы вам со мной не позавтракать? Я сделала для Си‑Си кукурузные оладьи, когда он уходил на работу. Осталось еще с полкастрюли.
Квиллер вспомнил булочку, приклеившуюся к влажной бумажной обертке, и принял приглашение.
Несколько минут спустя, пока он уничтожал яичницу с беконом и намазывал маслом горячие оладьи, Айрис рассказывала ему про антикварный бизнес:
– Помните зубоврачебное кресло, что было у вас в комнате? Си‑Си нашел его в подвале клиники, которую собирались сносить, и Бен Николас купил его за пятьдесят долларов. Потом Бен продал его Энди за шестьдесят. После Расс дал Энди за него семьдесят пять и обтянул сиденье новой кожей. Когда Си‑Си увидел обновленное кресло, он захотел его купить, и Расс отдал его за сто двадцать пять. А вчера мы получили за него двести двадцать.
– Неплохо, – сказал Квиллер.
– Только не пишите об этом в газете.
– А вы все друг с другом в хороших отношениях?
– О да. Иногда бывают ссоры, конечно. Вот как та, когда Энди уволил Расса за пьянство. Но размолвки скоро забываются. Расс – это тот блондин, которого вы видели на аукционе. У меня в молодости тоже были прекрасные светлые волосы, но они поседели в ту ночь, когда я потеряла первого мужа. По‑моему, с ними надо что‑то сделать.
После завтрака Квиллер позвонил в телефонную компанию и попросил установить телефон на Цвингер‑стрит, 6331.
– Вы долж‑ны за‑пла‑тить пять‑де‑сят дол‑ларов впе‑ред, сэр, – пропел женский голос в трубке.
– Пятьдесят?! Вперед?! Никогда не слышал о подобном!
– Про‑сти‑те. Вы в зо‑не три‑на‑дцать. Пла‑та впе‑ред.
– А зона тут еще при чем? – заорал Квиллер. – Мне нужен телефон немедленно, и я не собираюсь платить этот возмутительный залог! Я репортер «Дневного прибоя», и я сообщу об этом главному редактору.
– Ми‑нут‑ку, по‑жа‑луй‑ста.
Он повернулся к хозяйке:
– Возмутительная наглость! Они требуют плату вперед за восемь месяцев!
– С жителями Хламтауна всегда так поступают, – кротко пожала плечами Айрис.
В трубке снова послышался голос:
– К вам при‑е‑дут сра‑зу же. Про‑сти‑те, сэр.
Журналист все еще кипел от негодования, когда вышел из дома, чтобы продолжить расследование. К тому же его расстраивала потеря пера на шляпе. Он был уверен, что еще вечером оно торчало за лентой, но теперь исчезло, а без него твидовый головной убор с мягкими полями потерял всю свою прелесть.
Осмотр комнаты и лестницы принес только катышек кошачьей шерсти и алую обертку от жвачки.
На Цвингер‑стрит непогода будто зарычала на него, и ему захотелось зарычать в ответ. Все было серым: небо, снег, люди. Вдруг по улице скользнул белый «ягуар» и повернул к бывшему сараю для экипажей. Квиллер истолковал его появление как перст судьбы и последовал за ним.
Магазин Рассела Пэтча был когда‑то вместилищем для двух карет. Теперь одну половину помещения занимал гараж, а другую – выставочный зал. Вместе с «ягуаром» в гараже находилась всевозможная мебель в безнадежном состоянии – облупленная, покрытая плесенью, пятнами сырости или посеревшая от грязи и времени. Весь дом пропах скипидаром и лаком.
Квиллер услышал в задней комнате шарканье и стук, а секунду спустя появился крепкий парень, ловко передвигающийся по неровному полу на металлических костылях. Он сверху донизу был одет в белое: белые парусиновые брюки, белая рубашка с открытым воротом, белые носки и белые теннисные туфли.
Квиллер представился.
– Да, знаю, – улыбнулся Пэтч. – Я видел вас на аукционе, там говорили о том, кто вы такой.
Журналист огляделся:
– Тут настоящий хлам, а не антиквариат. Неужели люди это покупают?
– Конечно. Сейчас это очень популярно. Все, что вы видите перед собой, только полуфабрикаты. Я реставрирую мебель так, как хотят покупатели. Видите шкаф? Я отпилю ножки, покрашу его в розовато‑лиловый цвет, сделаю пурпурные полоски, сбрызну умброй и придам блеск венецианской бронзы. Его купит какой‑нибудь денежный мешок, обитатель двухсоттысячного особняка с Холмов Потерянного Озера.
– Как давно вы этим занимаетесь?
– Для себя – только шесть месяцев. А до того я работал четыре года на Энди Гланца. Хотите посмотреть, как это делается?
Он провел Квиллера в мастерскую, где надел длинный белый халат, похожий на мясницкий, в красных и коричневых пятнах.
– Вот это кресло‑качалка, – сказал он, – годы стояло на скотном дворе. Я его немного починил, положил красный грунт… а теперь – смотрите.
Он натянул резиновые перчатки и стал втирать в сиденье вещество, похожее на грязь.
– Вас Энди научил?
– Нет, я сам, – ответил Пэтч с легкой обидой в голосе.
– Мне говорили, – начал Квиллер, – что он был прекрасным парнем. Не только знающим, но и великодушным, с развитым чувством долга.
– Ага, – сдержанно откликнулся хозяин.
– Все так хорошо о нем отзываются…
Пэтч не отвечал, сосредоточившись на ровных движениях кисти, но Квиллер заметил, что на скулах реставратора заиграли желваки.
– Его смерть, вероятно, огромная потеря для Хламтауна, – не успокаивался журналист. – Жаль, что у меня никогда не было возможности…
– Может, я и не должен так говорить, – прервал его Пэтч, – но с ним было тяжело работать.
– Что вы имеете в виду?
– Любой для него был недостаточно хорош.
– Он любил доводить все до совершенства?
– Он был профессиональным святым и от других ожидал того же. Я говорю это к тому, что люди обязательно скажут вам, будто Энди уволил меня за пьянство на работе, а это ложь. Я ушел от него, потому что больше не мог терпеть его снисходительности.
Пэтч нанес последний коричневый штрих на красное сиденье и бросил кисть в банку из‑под консервированных помидоров.
– Он был ханжой?
– Да, пожалуй, это подходящее слово. Мог достать кого угодно, понимаете? Я говорю это ради истины. Все вечно талдычат, каким Энди был честным. Что ж, иногда можно быть утомительно честным.
– Как это? – поинтересовался Квиллер.
– Ладно, объясню. Допустим, вы едете за город и видите у чьего‑то сарая старую железную кровать. Она вся черная и грязная. Вы стучитесь в дверь к хозяину и предлагаете за кровать два бакса, хотя он и без того рад, что вы ее увозите. Вам же повезло, потому что вы приведете кровать в порядок и получите две тысячи процентов прибыли… Но Энди! Что делал Энди!.. Если он думал, что продаст кровать за двести долларов, то предлагал фермеру сто. Таким образом он ставил в дурацкое положение всех остальных. – Хмурое лицо Пэтча вдруг осветилось усмешкой. – Правда, однажды, когда мы ездили вместе, он здорово вляпался. Фермер оказался не лыком шит: сказал, что раз Энди предлагает за старье сто долларов, она должна стоить тысячу. И отказался продавать!.. Хотите еще пример? Возьмите то же мелкое воровство. Все ведь воруют, правда?
– А конкретнее?
– Знаете эти старые брошенные дома? Как только здание решают снести, мы отправляемся туда и находим занятные вещи для продажи: камины, филенки… Мы их как бы спасаем – ведь придет бригада с чугунным шаром и…
– А это законно?
– Теоретически нет, но жалко же: пропадет то, что еще может принести прибыль и кому‑нибудь пригодиться. Городу все это не нужно, бригаде – подавно. Вот и получается, что все мы занимаемся невинным мелким воровством – одни больше, другие меньше. Но опять‑таки не Энди! Он говорил, что такие дома – собственность города и честный человек к ней не притронется. Но при этом Энди не стеснялся совать нос в чужие дела, и, когда он настучал на Кобба, я уволился. Это было просто подло!
Квиллер погладил усы:
– Вы хотите сказать, что Энди донес на Кобба?
Пэтч кивнул:
– Коббу присудили большой штраф, который он не мог уплатить, и бедняга сел бы за решетку, если бы Айрис не одолжила ему денег. Си‑Си, конечно, горлопан, но парень неплохой, закладывать его было свинством. Я выпил пару рюмок и высказал Энди все, что думал.
– А Кобб знает, что его сдал Энди?
– Не думаю. Никто и не догадывается, что это был донос. Кобб выносил лестницу из дома Прингля – он на всех углах кричал, что возьмет ее, – а тут мимо как раз проезжали полицейские и поймали Си‑Си на месте преступления. Все выглядело как простое совпадение, да, но я случайно слышал, как Энди звонил в полицию.
Пэтч взял металлическую щетку и принялся водить ею по креслу.
– Нужно сразу же расчесать, пока не застыло, – объяснил он.
– В личной жизни Гланц следовал таким же высоким идеалам?
Рассел рассмеялся:
– Об этом лучше спросите у Драконихи… А что касается нашего разговора, то поймите меня правильно. Я лично не держу на Энди зла, понимаете? Некоторые люди злопамятны. Я – нет. Я могу разозлиться, но быстро отхожу. Ясно, что я хочу сказать?
Выйдя из бывшего сарая для экипажей, Квиллер заглянул в угловой магазин за новой зубной щеткой. Заодно он позвонил домой редактору.
– Арчи, – начал он, – я наткнулся в Хламтауне на интересную ситуацию. Ты помнишь антиквара, погибшего от несчастного случая месяца два назад?
– Да, я купил у него пенсильванский оловянный кофейник.
– Он будто бы упал со стремянки и напоролся на острый предмет, но я начинаю сомневаться во всей этой истории.
– Квилл, не превращай изящные ностальгические рождественские статьи в криминальное расследование, – осадил его Райкер. – Босс желает, чтобы мы делали упор на идиллическую жизнь и доброе отношение к рекламодателям хотя бы до тех пор, пока не кончится рождественская распродажа.
– И все же в этом изящном ностальгическом местечке происходит что‑то непонятное.
– Откуда ты знаешь?
– Чувствую… К тому же кое‑что произошло. Один из здешних пьяниц сболтнул мне вчера у магазина, что Гланца убили.
– Кто он? Кто это тебе сказал? – потребовал ответа Райкер.
– Просто местный забулдыга, но что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Похоже, он что‑то знал – через двенадцать часов после разговора со мной на улице нашли его труп.
– На улицах всегда находят трупы пьяниц. Тебе бы следовало это знать.
– И вот еще. Подруга Энди явно живет в постоянном страхе. Почему – пока не знаю.
– Слушай, Квилл, отчего бы тебе не сосредоточиться на статьях об антиквариате и на поисках приличного жилья?
– Я уже нашел. На Цвингер‑стрит, где «Древности» Коббов.
– Там мы купили люстру для столовой, – вспомнил Райкер. – Расслабься и наслаждайся праздниками, и… Слушай, обязательно зайди к «Трем сестричкам» – оттянешься по полной! Кстати, когда будет первый материал?
– В понедельник утром.
– Держи хвост пистолетом! – посоветовал Райкер. – И не валяй дурака. Подумай сам, возможно ли высосать из простого несчастного случая особо опасное преступление?
Квиллер подумал и решил, что очень даже можно. Он собирался валять дурака и дальше.

Восемь

Упрямо вознамерившись раскопать правду о смерти Энди Гланца, Квиллер продолжил обход Цвингер‑стрит. Он прошел мимо антикварного магазина «Немного старины» (закрытого), мимо «Дракона» («голубого»), мимо магазинчика малярных принадлежностей (обанкротившегося), мимо книжной лавки (порнографической) и добрался до вывески «Антиквариат» над входом в полуподвал, пропахший старыми тряпками и гнилым деревом.
Маленькая седая старушка в кресле‑качалке напоминала отцветший одуванчик. Равнодушно взглянув на Квиллера, она продолжала качаться.
– Я Джим Квиллер из «Дневного прибоя», – сказал журналист так вежливо, как только мог.
– Не‑а, у меня не было таких страшно давно, – ответила та пронзительным голосом. – Людям нравятся с фарфоровыми ручками и двойной крышкой.
Журналист окинул взглядом скопление неописуемого хлама и повысил голос:
– На чем вы специализируетесь, мисс Пибоди?
– Нет, сэр, я не снижаю цену! Не нравится – оставьте их в покое. Купит кто‑нибудь другой.
Квиллер поклонился и вышел из лавки.
Он прошел мимо бильярдного зала (с заколоченными окнами), мексиканского ресторанчика с вентилятором, гнавшим по тротуару горячий воздух (прогорклый жир, жареный лук, прокисшие скатерти), и очутился у фруктово‑табачного магазина Папы Попопополуса.
Внутри стоял аромат перезревших бананов и перегретого примуса. Владелец сидел на оранжевой коробке и читал газету на родном языке, пожевывая прокуренный ус чрезвычайной пышности.
Квиллер потопал ногами и похлопал руками в перчатках.
– Ну и холод, – пожаловался он.
Мужчина внимательно прислушался.
– Табака? – произнес он.
Квиллер покачал головой:
– Нет, я просто зашел поболтать. Честно говоря, последняя пачка, которую я у вас купил, оказалась не первой свежести.
Попопополус поднялся и грациозно приблизился:
– Фрукт? Хороший фрукт?
– Да нет. Уютно тут у вас… Как давно вы в Хламтауне?
– Гранат? Хороший гранат!
Хозяин продемонстрировал сморщенный плод с бледно‑красной кожицей.
– Не сегодня, – ответил Квиллер, поглядывая на дверь.
– Гранат делать детей!
Журналист поспешно ретировался. От двух протеже Энди, решил он, толку не добьешься.
Тут он заметил магазин «Три сестрички» с выставленными в витрине тазиками, кувшинами, плевательницами и неизбежной прялкой. Может, Арчи Райкер здесь и «оттягивался», но в намерения Квиллера входило совсем иное. Он распрямил плечи и двинулся к магазину. Едва журналист открыл дверь, как его нос начал принимать радостные сигналы. Он чувствовал запах! Она?.. Не она?.. Да, пожалуй, это она… Похлебка из моллюсков!!!
Три женщины в оранжевых рабочих халатах бросили свои дела и обернулись на вошедшего. Квиллер в свою очередь уставился на них, потеряв на мгновение дар речи.
Женщина, которая сидела за столом и надписывала рождественские открытки, была брюнеткой с блестящими голубыми глазами и ямочками на щеках. Та, что чистила медный самовар, имела волосы роскошного рыжего цвета, зеленые глаза и ослепительную улыбку. На стремянке, развешивая гирлянды, стояла совсем юная миниатюрная блондинка со вздернутым носиком и красивыми ногами.
Лицо Квиллера просветлело, способность говорить вернулась, и он наконец произнес:
– Я из «Дневного прибоя».
– Да, мы знаем, – хором ответили сестры, а рыжая хрипловатым голосом добавила:
– Мы видели вас на аукционе и восхищались вашими усами. Самые сексуальные во всем Хламтауне! – Она подошла, прихрамывая – нога была в гипсе, – и подала журналисту руку: – Не обращайте внимания на мою сломанную ногу. Я Клатра. Ужасное имя, правда?
– А я Амберина, – сказала брюнетка.
– А я Иврена, – прощебетали со стремянки. – Я в этом доме Золушка.
Рыжеволосая потянула носом:
– Ив, суп сейчас пригорит!
Маленькая блондинка спрыгнула со стремянки и кинулась в заднюю комнату.
Сияя ямочками, брюнетка повернулась к Квиллеру:
– Вы не откажетесь от тарелки супа? И от сыра с крекерами?
Если бы они предложили сухари с гусиным жиром, он бы и то не отказался.
– Снимайте пальто, – распорядилась рыжая. – Здесь ужасно жарко.
И сама скинула халат, открыв низкое декольте и бо́льшую часть своих пышных прелестей.
– Садитесь сюда, мистер Квиллер. – Брюнетка убрала выбивалки с викторианского диванчика.
– Сигарету? – предложила рыжая.
– Сейчас принесу вам пепельницу, – улыбнулась брюнетка.
– Я курю трубку, – ответил Квиллер, засовывая руку в карман и думая: видели бы сейчас меня ребята из отдела!
Он одновременно набивал трубку, слушал щебетание сестричек и ухитрялся при этом осматривать магазин: оловянные солдатики, железные херувимы, ночные горшки и стол, сплошь покрытый жестянками из‑под табака, крекеров, кофе и тому подобных вещей. Старые трафаретные надписи почти стерлись от ржавчины и царапин. У Квиллера появилась идея: Арчи Райкер говорил, что собирает жестяные коробки. Можно порадовать его дурацким рождественским подарком.
– Вы действительно продаете эти старые жестянки из‑под табака? – спросил он. – Сколько вы хотите вон за ту маленькую, обшарпанную?
– Мы просим десять, – ответили сестры, – но вам отдадим за пять.
– Беру, – сказал он и выложил монету, не заметив, как хозяйки переглянулись.
Младшая подала суп в старинных полоскательных чашках.
– Только что звонила Дракониха, – сообщила она Квиллеру. – Хочет сегодня с вами встретиться.
Она казалась ужасно довольной ролью вестницы.
– Как она узнала, что я здесь?
– На этой улице все всё знают, – изрекла рыжеволосая.
– У Драконихи везде подслушивающие устройства, – прошептала младшая.
– Ив, не говори глупостей!
Сестры продолжали разговор на три голоса: Клатра – хрипловато, Амберина – с музыкальной напевностью, Иврена щебетала, вновь забравшись на стремянку.
Постепенно Квиллер перевел разговор на Энди Гланца.
– Он был прекрасным парнем, – подняла брови рыжая, и в ее хриплом голосе зазвучала нежность.
– И такой человечный… – подхватил журналист.
– Ну, Клатра вряд ли могла это заметить, – донеслось сверху, – она ведь пробуждает в мужчинах зверя.
– Ив! – раздался негодующий упрек.
– Но это правда! Ты сама так говорила.
Брюнетка поспешно перевела разговор на другое:
– Люди не верят, что мы сестры. На самом деле у нас одна мать, но разные отцы.
– Вы зарабатываете себе на жизнь в этом магазине?
– Господи, конечно нет! У меня есть муж, и я занимаюсь антиквариатом просто для удовольствия. Ив все еще ходит в школу – школу искусств, а…
– А Клатра живет на алименты, – вставила Ив, и старшие сестры выразительно на нее посмотрели.
– В этом месяце дела идут ужасно, – пожаловалась брюнетка. – Только у Сильвии есть какой‑никакой навар.
– А кто эта Сильвия?
– Богатая вдова, – сразу послышалось со стремянки.
– Сильвия торгует всякой всячиной.
– Ты вчера это не так называла! – с упреком произнесла Ив.
– А где ее магазин? – поинтересовался журналист. – И как ее полное имя?
– Сильвия Катценхайд. А магазин так и называется – «Всякая всячина». Это в следующем квартале.
– Клатра обычно зовет ее «кошачьей задницей», – сообщила Ив, не обращая внимания на красноречивые вздохи сестер.
– Если пойдете к Сильвии, заткните уши ватой, – посоветовала рыжая.
– Сильвия очень разговорчива, – объяснила брюнетка.
– У нее словесный понос, – уточнила блондинка.
– Ив!!!
– Но ведь ты сама так сказала!
Квиллер выходил из «Трех сестричек» легкой поступью. Уже за дверью он услышал, как малышка Ив произнесла: «Ах, разве он не прелесть?»
Журналист гордо пригладил усы, раздумывая, ответить ли сначала на приглашение Мэри Дакворт или навестить сперва разговорчивую Сильвию Катценхайд. Еще в его списке была миссис Макгаффи, да и с откровенной Ив он, пожалуй, не прочь потолковать еще раз – наедине. Она, конечно, почти ребенок, но от детей тоже бывает польза. И очень, ну просто очень симпатичная девочка!
На Цвингер‑стрит сквозь зимние сумерки пробивалось неласковое солнце – не для того, чтобы обогреть замерзшие сердца и носы жителей Хламтауна, а чтобы превратить чудесный снег в грязную слякоть, на которой буксовали машины и падали пешеходы.
Квиллер вспомнил о Коко и Юм‑Юм. Счастливые эти коты: спят себе на подушках в тепле и сытости, и не надо им шататься в непогоду, искать выход из безвыходного положения, принимать решения… Давно он уже не советовался с Коко – теперь настала пора.
У них была такая игра с тем самым толстым словарем: кот запускал в книгу лапу, Квиллер открывал выбранную им страницу, и среди помещенных на ней статей обычно находилось нечто чрезвычайно подходящее к моменту. Невероятно? Да. Но это срабатывало. Пару месяцев назад Квиллеру выразили благодарность за розыск украденной коллекции нефрита, но он‑то знал, что главная заслуга принадлежала Коко и Ною Вебстеру, составителю словаря. Что ж, попробуем снова поиграть.
Журналист вернулся домой, отворил дверь, но котов не нашел. Однако в комнате за время его отсутствия побывали. Квиллер заметил некоторую перестановку и несколько новых безделушек. Медные подсвечники, которые ему нравились, исчезли с камина, а на их месте теперь стояла глиняная свинья с гнусной ухмылкой.
Он позвал нахлебников по именам и не получил ответа. Он обыскал всю комнату, открыл все двери и шкафы, опустился у камина на колени и заглянул в трубу – вероятность слабая, но кто их знает, этих негодяев!
Стоя на четвереньках – голова в камине, шея неудобно выгнута, – он вдруг почувствовал сзади какое‑то движение. Квиллер выбрался из очага и увидел: пропавшая парочка как ни в чем не бывало шествует по ковру – Коко, по обыкновению, немного впереди. Они появились из ниоткуда, как это умеют делать только коты, и шли, высоко подняв хвосты, похожие на восклицательные знаки. Непредсказуемые животные могли и совершенно неслышно ступать своими мягкими лапками, и топать по полу, словно слоны в тяжелых деревянных башмаках.
– Ах вы бесстыдники! – воскликнул Квиллер.
– Йау? – произнес Коко с вопросительной интонацией, которая как будто означала: «Ты нас звал? Что на обед?»
– Я искал вас повсюду! Где, черт возьми, вы прятались?
Ему показалось, что они шли из ванной комнаты. Бесстыдники моргали ярко‑голубыми глазами. Юм‑Юм, между прочим, притащила во рту зубную щетку и уронила ее перед хозяином.
– Молодчинка! Где ты это нашла?
Она подняла на него свои ясные, раскосые и ничего не понимающие очи.
– Под ванной, милая?
Юм‑Юм села, явно довольная собой, и Квиллер погладил ее по головке, не замечая задумчивого выражения миндалевидных глаз Коко.
– Иди сюда, Коко, старина! – позвал он. – Давай поиграем.
Он хлопнул по обложке словаря – сигнал к началу. Коко вспрыгнул на книгу и – вжик‑вжик – поточил когти о рваный переплет. Потом соскочил и отправился к подоконнику – смотреть на голубей.
– Игра! Помнишь игру? Поиграй в нее! – уговаривал Квиллер, открывая книгу и показывая коту, что от него требуется. Коко не обратил на приглашение ни малейшего внимания. Он был слишком поглощен происходившим за окном. Журналист схватил Коко поперек туловища и поставил на открытый словарь. – Теперь играй, маленькая мартышка!
Но кот стоял, напряженно выгнув спину, и бросал на Квиллера взгляды, которые иначе как оскорбительными не назовешь.
– Ладно! – разочарованно произнес журналист. – Ты уже не тот, что был раньше. Иди к своим дурацким голубям.
Коко вернулся к окну, за которым Бен Николас крошил хлеб птицам.
Квиллер снова отправился на улицу. Когда он уже почти дошел до конца лестницы, из магазина выпорхнула Айрис Кобб.
– Ну как, весело вам в Хламтауне? – прощебетала она.
– Кое‑что раскапываю, – ответил он. – Странно, почему полиция толком не расследовала смерть Энди. Неужели к вам не заходили следователи и не задавали вопросов?
Она растерянно покачала головой.
– А я скажу вам, почему этого не делали! – прохрипел мужской голос из магазина. – Хламтаун – клоповник, а кому есть дело до того, что происходит в клоповнике?
Миссис Кобб объяснила, понизив голос:
– Эта тема – его больное место. Он вечно ругается с городскими властями. Конечно, Си‑Си скорее всего прав. Полиция с удовольствием назвала происшедшее несчастным случаем и закрыла дело. Хламтаун их не беспокоит. – Тут ее лицо оживилось: похоже, она обожала сенсации. – А почему вы спрашиваете о следователях? Вы что‑то подозреваете?
– Ничего определенного, но эта смерть была слишком странной, чтобы списать ее в архив, как несчастный случай.
– Может, вы и правы. Может, произошло что‑то, о чем никто и не догадывается. – Она поежилась. – Мурашки по коже от таких мыслей… Кстати, я продала медные подсвечники из вашей спальни, но поставила взамен суссексскую свинью – очень редкую. Голова снимается, и из нее можно пить.
– Спасибо, – поблагодарил Квиллер.
Он стал спускаться с последних ступенек и вдруг резко остановился. Щетка, которую принесла Юм‑Юм! У нее голубая ручка, а его щетка, кажется, была зеленой… Или нет?

Девять

Квиллер широким шагом направился к «Голубому дракону», вспоминая беззащитную Мэри, которую видел прошлой ночью. Но его встретила другая мисс Дакворт – такая, как в первый раз, – холодная и непроницаемая в своем японском кимоно. В магазине больше никого не было. Она села в резное тиковое кресло – высокая и прямая, как дымок, поднимающийся от ее сигареты.
– Мне передали, что вы звонили, – сказал он, немного разочарованный прохладным приемом. – Вы хотели меня видеть?
– Да. Я очень обеспокоена.
Она положила длинный мундштук и повернулась к нему.
– Что случилось?
– Прошлой ночью я совершила ошибку. Боюсь, – сказала она, – я говорила вчера слишком много.
– Вы были прекрасной компанией. Я наслаждался каждой минутой.
– Я не это имею в виду. Мне не следовало раскрывать вам свою тайну.
– Вам нечего опасаться. Я дал слово.
– Мне следовало помнить, какую шутку сыграл с отцом ваш Джек Джонти, но, к сожалению, выпитое виски…
– Вы расслабились от спиртного, и это пошло вам на пользу. Поверьте, я не стану злоупотреблять вашим доверием.
Мэри Дакворт устремила на журналиста пронизывающий взгляд. Что‑то в усах Квиллера убеждало людей в его искренности. Другие усы могли быть злодейскими, высокомерными или вызывающими жалость, но растительность на верхней губе журналиста внушала доверие.
Мэри вздохнула и немного смягчилась:
– Я вам верю. Против воли верю. Просто…
– А теперь мне можно сесть?
– О, простите! Как невежливо с моей стороны!.. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Не хотите ли чашечку кофе?
– Нет, спасибо. Я только что ел суп у «трех сестричек».
– Наверное, похлебку из моллюсков, – скривила губы Мэри. – Их магазин всегда напоминал мне рыбные ряды.
– Суп был очень вкусным.
– Из консервов, конечно.
«О‑о, да это ревность», – подумал Квиллер и внутренне улыбнулся.
– А сегодня вам снились кошмары? – спросил он.
– Нет. Впервые за два месяца я спала спокойно. Вы оказались совершенно правы. Мне нужно было с кем‑то поговорить. – Она замолчала, тепло взглянула ему в глаза и добавила: – Я благодарна вам, Квилл.
– Теперь, когда вам стало лучше, – сказал он, – окажите мне одну услугу. Просто чтобы удовлетворить мое любопытство.
– А именно? – Она моментально напряглась.
– Вы не могли бы рассказать поподробнее о той ночи? Это не просто нездоровое любопытство, уверяю вас. Чисто интеллектуальный интерес.
Она прикусила губу:
– Что мне еще сказать? Я рассказала вам все, что было.
– Нарисуйте мне план комнаты, в которой вы нашли тело.
Он вручил ей шариковую ручку и сложенный в несколько раз лист писчей бумаги – его обычное снаряжение. Потом выбил трубку о пепельницу, снова набил ее и зажег.
Мэри безнадежно вздохнула и начала рисовать.
– Это было в мастерской – в задней части магазина. Второй выход вот здесь. Справа длинный верстак с отделениями для бумаг и крючками для инструментов. Вдоль стен мебель и другие вещи, которые надо было склеить, покрыть лаком или отполировать.
– В том числе люстры?
– Они висели на потолке – около дюжины. Энди специализировался на осветительных приборах.
– А где была стремянка?
– Посреди комнаты оставался свободный пятачок. Где‑то четыре с половиной метра по диагонали. Стремянка стояла примерно вот здесь. – Она поставила на плане крестик. – А хрустальная люстра лежала рядом на полу, разбитая вдребезги.
– Справа или слева от стремянки?
– Справа.
Она начертила еще один крестик.
– А тело?
– Слева от стремянки.
– Лицом вниз?
Она кивнула. Квиллер медленно и глубоко затянулся.
– Энди был левшой или правшой?
Мэри снова насторожилась:
– Дайте честное слово, что газета не послала вас расследовать этот случай.
– «Прибою» нет до этого никакого дела. Все, что нужно газете, – это развлекательные статьи об антиквариате. Наверное, я слишком долго занимался криминальной хроникой и чувствую себя обязанным все перепроверять.
Девушка изучающе посмотрела в его спокойные глаза, на изогнутую линию его пышных усов, и в ее голосе зазвучала забота:
– Вам не хватает вашей прежней работы, да, Квилл? Наверное, древности кажутся пресноватыми после привычных вам чрезвычайных происшествий.
– Антиквариат – мое задание, – пожал он плечами. – Журналист пишет о том или о сем, не думая, интересно это ему или нет.
Мэри опустила глаза.
– Энди был правшой, – сказала она, немного помолчав. – А какая разница?
Квиллер изучал ее набросок.
– Так, стремянка здесь… А разбитая люстра тут. А шпиль, на который он упал, был… Слева от стремянки?
– Да.
– Посреди мастерской? Странное место для такого опасного предмета.
– Но он был именно там. На краю свободного пространства, ближе к вещам, расставленным вдоль стен.
– Вы видели его там раньше?
– Не совсем там. Шпиль, как и все остальные предметы, часто менял место. В день перед смертью Энди он стоял на верстаке. Гланц полировал его медный шар.
– А люди знали о существовании шпиля?
– О да. Все уверяли Энди, что он купил совершенно никчемную вещь. А он шутил, что какой‑нибудь недотепа из богатого предместья станет подавать к столу крендельки на острие шпиля.
– А как он вообще появился у Гланца? Аукционист говорил, что из старого дома, предназначенного к сносу.
– Энди купил шпиль у Рассела Пэтча. Расс постоянно обчищает заброшенные дома. Кстати, так он и повредил ногу. Они с Коббом мародерствовали, как обычно, и Расс упал с крыши.
– Давайте‑ка уточним, – прервал ее Квиллер. – Энди не признавал краж, но с удовольствием покупал краденое? По закону это опасная сделка.
Мэри пожала плечами, отчасти извиняясь за Энди, отчасти молчаливо упрекая Квиллера.
Журналист курил трубку и удивлялся этой женщине – то обезоруживающе искренней, то мгновенно замыкающейся в себе; гибкой, как ива, и сильной, как дуб; скрывавшейся под вымышленным именем; совершенно уверенной в некоторых вещах и полностью несведущей в других; одновременно страстной и холодной.
Через некоторое время он спросил:
– Вас вполне устраивает заключение о том, что Энди погиб от несчастного случая?
Ответа не последовало – только загадочный взгляд.
– Это могло быть самоубийством.
– Нет!
– Это могло быть попыткой ограбления.
– Почему вы не оставите все как есть? – сказала Мэри, устремив на Квиллера широко раскрытые глаза. – Если пойдут слухи, неизбежно пострадает Хламтаун. Вы понимаете, что это единственный район в городе, которому до сих пор удавалось сдерживать рост преступности? Покупатели все еще чувствуют себя здесь в безопасности, и я хочу, чтобы так и оставалось. – В ее голосе послышалась горечь. – Глупо, конечно, с моей стороны думать, что у нас есть будущее. Город хочет снести все это и построить стерильные небоскребы. А пока мы – трущоба, и банки отказывают в кредитах тем, кто хочет улучшить положение.
– А ваш отец? – поинтересовался Квиллер. – Он одобряет официальную политику?
– Считает ее весьма разумной. Понимаете, в Хламтауне никто не хочет видеть сообщества живых людей – только ряд цифр для мертвой статистики. А постучись власть имущие к нам в двери, они нашли бы не цифры, а семьи благонамеренных иммигрантов, обнаружили бы стариков, не желающих перебираться в новые районы, скромных бизнесменов вроде мистера Ломбардо – разных национальностей, рас, возрастов – и известное количество так называемых отбросов общества, в большинстве своем безобидных. Таким и должен быть район – кипящей острой сборной солянкой. Но у сильных мира сего вегетарианский склад ума – они боятся смешивать лук и морковку с говяжьей вырезкой.
– А кто‑нибудь из вас пытался их переубедить?
– Си‑Си – пару раз, но что может сделать один человек?
– С вашим именем и влиянием вы бы могли, Мэри.
– Да папа и слушать об этом не станет! Ни за что! Знаете, как я записана в бюро лицензий? Продавец‑антиквар! Вот уж смаковали бы это газеты!.. А видите вон тот чиппендейловский стул у камина? Ему же цена двести тысяч! Но я – антиквар класса С, вот и все.
– Но кто‑то должен представлять район в муниципалитете, – возразил Квиллер.
– Вы, несомненно, правы. У нас нет права голоса. – Она подошла к окну. – Взгляните на эти мусорные баки! В любой другой части города мусор собирают в задних проездах, но в Хламтауне они, видите ли, слишком узки для уборщиков, и те требуют ставить уродливые контейнеры прямо на тротуары центральных улиц. Опорожнять баки должны по четвергам. Сегодня суббота, но мусор, как видите, все еще здесь.
– Это из‑за погоды.
– Вы говорите совсем как городские бюрократы. Отговорки! Одни отговорки!
Квиллер тоже подошел к окну. Действительно, улица представляла собой печальное зрелище.
– Вы уверены, что в Хламтауне такой уж низкий уровень преступности?
– Ни у кого из антикваров никогда не было серьезных проблем. Я не боюсь выходить по ночам из дому, потому что на улице всегда кто‑то есть. А некоторые из моих богатых клиентов из предместья боятся заезжать в собственные гаражи!

Журналист взглянул на возбужденную Мэри по‑новому, опять почувствовав невольное уважение. Неожиданно у него вырвалось:
– Вы сегодня не заняты? Может быть, поужинаете со мной?
– Сегодня я ужинаю у родителей, – с сожалением ответила она. – У мамы день рождения. Но я благодарна вам за приглашение.
Мэри достала из ящика письменного стола маленький серебристый предмет и вложила в руку Квиллера.
– Сувенир из Хламтауна, – объяснила она. – Рулетка. Я даю их моим покупателям, потому что они всегда хотят знать высоту, ширину, глубину, длину, диаметр и периметр всего, что видят.
Квиллер бросил взгляд на дальнюю стену:
– Я вижу, герб Макинтошей никто не купил. – Он решил не говорить, что тот ему снился.
– Герб все еще здесь и ждет вас. По‑моему, вы предназначены друг для друга. Когда тот самый покупатель находит ту самую вещь, происходит нечто таинственное – они словно влюбляются. Я вижу искры страсти между вами и этим железом.
Он поглядел на Мэри и понял, что она не шутит. Подергал усы, говоря себе, что сто двадцать пять долларов – это два костюма.
Мисс Дакворт сказала:
– Не обязательно платить за него до Рождества. Почему бы вам не взять его домой и не наслаждаться им на праздниках? Здесь он просто собирает пыль.
– Хорошо! – неожиданно для себя решился журналист. – Я дам вам двадцать долларов в залог. – Он покатил круглый герб к парадной двери.
– Вы справитесь сами? Может, попросите Си‑Си помочь вам затащить его наверх? – предложила она. – И не уроните герб на ногу!
Квиллер со своим грузом уже спускался по ступенькам.
Когда журналист с неожиданным приобретением добрался до прихожей Коббов и остановился, чтобы перевести дух, он услышал доносившийся из магазина голос Си‑Си.
– Да ты не отличишь черного ореха от дыры в собственной голове! – кричал антиквар. – Лучше сразу признай это!
– Если это черный орех, я съем свой костыль. А ты известный жучила! Дам тебе двадцать баксов и ни цента больше!
Квиллер сам героически поднял герб к себе в комнату.
Коты спали в кресле – переплелись, как инь и ян, – и журналист не стал их беспокоить. Он приставил реликвию Макинтошей к стене и вышел, надеясь, что успеет сделать еще несколько дел. Надо бы зайти в магазин Бена, но сначала Квиллеру хотелось встретиться с разговорчивой Сильвией Катценхайд. Ему нравились словоохотливые субъекты: они так облегчали его работу!
Добравшись до «Всякой всячины», журналист придержал дверь, пропуская хорошо одетого мужчину, выходившего с объемистой покупкой, завернутой в газету; из импровизированной упаковки во все стороны торчали какие‑то черные шланги. В самом магазине покупательница торговалась из‑за кресла, сделанного из автомобильных шин.
– Милая моя, – отвечала ей Сильвия, – возраст и действительная стоимость не имеют значения. Всякая всячина и есть всякая всячина: остроумие и экстравагантность плюс немного вождения за нос. Либо вы усекаете, либо нет, как сказал бы мой сын.
Миссис Катценхайд оказалась приятной, ухоженной, уверенной в себе женщиной, которая держалась как сорокалетняя, хотя наверняка разменяла уже шестой десяток. Квиллер видел много таких рядовых женского вспомогательного корпуса в Художественном музее – все одинаковые, все в хорошо сшитых твидовых костюмах, блузках из джерси, все при золотых цепочках и в туфлях из крокодиловой кожи. В качестве небольшого чудачества, без которого в Хламтауне, похоже, нельзя было обойтись, Сильвия добавила к этому набору черные хлопковые чулки.
Квиллер представился и сказал:
– Мне показалось, что от вас выходил господин с какими‑то шлангами…
– Вы совершенно правы! С чучелом осьминога, – подтвердила миссис Катценхайд. – Жуткая вещь! Я рада, что сбыла ее судье Беннету из муниципального суда. Вы с ним не знакомы? Он купил осьминога в подарок жене на Рождество. Она без ума от головоногих.
– Почему вы специализируетесь…
– На всякой всячине? Это идея моего сына. Он сказал, что мне нужно как‑то отвлечься. – Сильвия зажгла сигарету. – Вы не знали моего покойного мужа? Он был членом городского совета. А сын изучает право… Простите, может, хотите сигарету?
Квиллер отказался.
– Но почему всякая всячина? Почему не что‑нибудь более…
– Изящное? Все мои друзья тоже удивляются. Но ведь чтобы заниматься настоящей стариной, нужны знания. К тому же мой сын утверждает, что людям интересна именно всякая всячина. Если какая‑то вещь непривлекательна на вид, плохо сделана, вообще второго сорта, – она великолепно продается. Я этого просто не понимаю.
– Тогда, наверное, вы ничего не купили на…
– Вчерашнем аукционе? – Хозяйка удивительно хорошо умела читать мысли. – Только небольшую люстру в свою квартиру. Когда муж умер, я продала особняк в Холмах Потерянного Озера и переселилась в Орлиное Гнездо. У меня чудесная квартирка и, поверьте, обставленная не всякой всячиной!
– А как антиквары относятся к вашей работе? У вас есть…
– Взаимопонимание? Определенно! Я хожу на все их собрания, и мы отлично ладим. Когда я только открыла торговлю, меня опекал Энди Гланц и дал много ценных советов. – Она вздохнула: – Меня потрясла эта потеря. Вы знали Энди?
– Нет, никогда не видел. Он…
– Что ж, тогда я скажу вам. Всегда создавалось впечатление, что на Гланце белый галстук и фрак, даже если он в рабочих брюках скоблил какую‑нибудь мебель. И он был таким красивым… И умным. Я всегда жалела, что он закоренелый холостяк. Так обидно!
– Разве он не был помолвлен с…
– Драконихой? Неформально, но они были бы прекрасной парой. Жаль, что он связался с этой…
– Вы имеете в виду… – произнес Квиллер с многозначительной паузой.
– Ну вот, снова я разболталась! Сын говорит, что Хламтаун сделал из меня сплетницу. Не скажу больше ни слова!
И она не сказала.
В положении Квиллера была некоторая двусмысленность. Он пытался расследовать то, что никто не просил его расследовать; он даже не был полностью уверен, что для расследования есть повод. Любой разумный человек давно бы уже бросил это дело.
Задумчиво поглаживая усы, Квиллер все‑таки решил предпринять очередной шаг. Он отправился в магазин «Немного старины», о чем впоследствии пожалел.

Десять

Магазин находился рядом с «Древностями» Кобба – в одном квартале с «Голубым драконом», бывшим экипажным сараем, где теперь обосновался Рассел Пэтч, угловым магазином Энди и лавочками, которые торговали всякими мелочами, удовлетворяя спрос жителей Хламтауна на молитвенники в тисненых обложках и черные панталоны с красной отделкой. Вывеска «Немного старины» красовалась на первом этаже здания, напоминавшего дом Коббов, только вдвое более обшарпанного и менее широкого. Если верить табличке на стене, верхние этажи были отданы меблированным комнатам – и только мужчинам.
Квиллер поднялся по обледеневшему каменному крыльцу и попал в тускло освещенный холл. За стеклянной дверью он узрел столь привычное для Хламтауна скопление немыслимой рухляди: пыльную мебель, позеленевшие медь и латунь, фарфор и прочие ничего не значащие разрозненные предметы. Понравился ему только котенок – он спал, свернувшись на подушке посреди стола и положив мордочку на лапки. Должно быть, непросто было бедняжке пробираться на осторожных бархатных лапках между бокалами и чашками до своей постели! Журналист вошел.
Увидев посетителя с пышными усами, владелец магазина поднялся с кушетки и раскинул руки в мелодраматическом приветствии. На Бене был объемистый лыжный свитер, подчеркивавший полноту фигуры, и щегольский шелковый цилиндр. Бен сорвал его с головы и низко поклонился.
– Как идут дела? Плоховато? – спросил Квиллер, оценивая неприглядную обстановку.
– Утомительно, безрадостно, вяло, бесприбыльно, – ответил продавец, снова прикрывая цилиндром редеющие волосы.
Квиллер взял в руки противогаз времен Первой мировой войны.
– Историческое сокровище, – сообщил Николас. – Привезен на «Мейфлауэре».
Он ковылял за журналистом, быстро переставляя ноги в белых гольфах.
– Я слышал, вы когда‑то работали в театре, – проговорил Квиллер.
Округлый маленький продавец подрос сантиметра на три.
– Нашего фра Лоренцо на Бродвее хвалили критики. Наш Догберри был великолепен. Наш Боттом был незабываем… Что это значит? Вы бледны и весь дрожите!
Квиллер не сводил глаз с котенка на подушке.
– Этот… Этот кот! – выпалил он. – Он мертв!

– Великолепный образчик таксидермистского искусства. Ужели он вам не по сердцу?
– Да, не по сердцу, – ответил Квиллер, шумно выдохнув в усы. – И вообще, чем вы конкретно занимаетесь? У вас есть какая‑нибудь специализация?
– Я счастливый ночной бродяга.
– Бросьте! Не нужно вешать мне лапшу на уши. Хотите рекламу – отвечайте по существу. На чем вы специализируетесь?
Бен Николас замялся:
– На всем, что приносит доход.
– Как долго вы работаете в Хламтауне?
– Слишком долго.
– Вы хорошо знали Энди Гланца?
Антиквар сложил на груди руки и закатил глаза.
– Благородный, мудрый, доблестный и честный, – пропел Бен. – Черный день наступил для Хламтауна, когда святой Эндрю встретил свою кончину. – Он подтянул брюки и лукаво произнес: – Как насчет кружки божественного напитка в местном кабачке?
– Нет, спасибо. Не сегодня, – отказался Квиллер. – А это что? Складная книжная полка? – Он взял в руки странное сооружение из черного дерева с медными шарнирами. – Сколько вы за нее хотите?
– Берите ее… Берите… С приветом от старого Санта‑Клауса.
– Нет, я куплю ее, если это не слишком дорого.
– Мы просим пятнадцать, но позвольте нам сделать скидку. Восемь симолеонов.
Тут в магазин вошел еще один покупатель и нетерпеливо спросил:

– Бляшки для лошадиной сбруи есть?
– Сгинь! Сгинь! – махнул рукой продавец. – Этот джентльмен из газеты, и у нас берут интервью.
– Я уже все. Ухожу, – сказал журналист. – В понедельник пришлю фотографа, чтобы снять вас и ваш магазин.
– Покорно благодарю, сэр.
Николас снял свой шелковый цилиндр и прижал к сердцу. Тогда‑то Квиллер и заметил воткнутое в головной убор красное перо. Это было его перо! Он в этом не сомневался: у самого ствола оно было прокушено. Две недели назад, играя с котом, журналист вынул его из‑за ленты, чтобы пощекотать Коко нос, и тот, расшалившись, продырявил перо клыками.
Квиллер медленно вышел из магазина. Остановился на первой ступеньке и нахмурился, размышляя, каким образом перо попало на цилиндр Бена.
И вдруг журналиста швырнуло наземь. Мир опрокинулся на него, бросив коленопреклоненным на крыльцо. Раздался шум, рев, треск, и Квиллер оказался на четвереньках в снегу, перемешанном с колким льдом.
Бен Николас тут же поспешил на помощь.
– О дьявольская лавина! – возопил он, помогая журналисту подняться. – С крыши этого богомерзкого дома! Мы подадим на хозяина в суд.
Квиллер отряхнулся.
– Еще повезло, что на мне была шляпа, – сказал он.
– Пойдемте обратно – сядете и выпьете чуточку бренди.
– Нет, спасибо, со мной все в порядке. Спасибо, спасибо.
Он подобрал книжную полку и сошел вниз по оставшимся ступенькам, морщась от боли в левом колене.
Квиллер с трудом добрался до дома, где его встретил разбушевавшийся Коко. Юм‑Юм, съежившись, сидела в шкафу, похожая на испуганного кузнечика, а кот метался от двери к столу, потом вспрыгнул на кровать и молнией юркнул под стол.
– Ага! Эти уроды наконец установили телефон! – сказал журналист. – Надеюсь, ты укусил представителя компании за ногу.
Коко, шевеля ушами, с интересом смотрел, как Квиллер набирает номер фотолаборатории «Прибоя» и заказывает фотографа на утро понедельника. Потом кот, задрав хвост, чопорно прошествовал впереди хозяина на кухню, чтобы проследить за правильным приготовлением пищи. Выжидательно опустив усы, Коко сел на сушилку и внимательно стал смотреть, как цыплячью печенку мелко рубят, жарят в сливочном масле, добавляют сливки и посыпают карри.
– Коко, я вступил в клуб калек, – сообщил Квиллер. – У хозяйки дома повреждена спина, у Расса Пэтча сломана нога, рыжая в гипсе, а я расшиб колено! Да, не плясать мне сегодня вечером в пресс‑клубе!
– Йау, – утешил его Коко.
Квиллер всегда проводил субботние вечера в клубе – в последнее время в обществе молодой дамы, писавшей записки коричневыми чернилами. Но теперь она сошла со сцены. Журналист отыскал в телефонном справочнике номер «Трех сестричек» и набрал его – а вдруг? Большинство женщин с радостью ухватились бы за возможность поужинать в пресс‑клубе. Но к сожалению, трубку никто не поднял.
Тогда он позвонил девушке, работавшей в женском отделе «Прибоя» и занимавшейся светской хроникой.
– Я бы с удовольствием, но сегодня мне надо надписать все рождественские открытки, чтобы они пришли до Нового года.
– Да, кстати, скажи мне, что ты знаешь о семье Даксбери?
– Они стараются вести себя тише воды, ниже травы и терпеть не могут журналистов. А почему ты спросил?
– У них есть дочери?
– Пять – и все названы в честь английских королев. Все замужем, кроме одной. Она покинула семью десять лет назад и…
– И?
– Вернулась обратно, наверное. Ее не видно и не слышно.
– Как ее зовут?
– Мэри. Она в семье словно белая ворона.
– Спасибо, – сказал Квиллер.
Он пошел в пресс‑клуб один.
Клуб занимал единственное старое здание в центре города, которое избежало сноса. Это была бывшая тюрьма, похожая на средневековую крепость с башенками, зубчатыми стенами и бойницами. Как только город предлагал снести здание для строительства автострады или улицы, «Дневной прибой» и «Утренняя зыбь» поднимали возмущенный крик, и ни один выбранный или назначенный чиновник не отваживался идти против объединившейся прессы.
Квиллер хромая поднимался по ступенькам мрачного старинного строения, когда встретил выходившего оттуда Лоджа Кендала, репортера криминальной хроники.
– Пошли обратно, я угощаю, – предложил Квиллер.
– Не могу, Квилл. Пообещал жене, что пойдем сегодня за елкой. Если заранее не выберешь, упустишь свой шанс. Терпеть не могу кособокие деревья.
– Тогда только один вопрос. В какой части города самый высокий уровень преступности?
– То ли в Полоксе, то ли в Солнечных Садах. Все больше проблем и в Орлином Гнезде.
– А Цвингер‑стрит?
– Кое‑что я о ней слышал.
– Я снял там жилье вчера.
– Ты, наверное, рехнулся! Это же трущоба!
– Вообще‑то, там не так уж плохо живется.
– Что ж, не распаковывай все свои чемоданы, город собирается снести Хламтаун, – весело сказал Кендал на прощанье.
Квиллер наполнил у буфета тарелку и подошел к стойке; вокруг было удивительно пусто.
– А где все? – спросил он Бруно, буфетчика.
– Покупают рождественские подарки. Сегодня магазины открыты до девяти.
– Ты когда‑нибудь что‑нибудь собирал, Бруно? Ты, часом, не коллекционер?
Разнообразные интересы бармена были хорошо известны.
– Коллекционер! Я собираю палочки для размешивания коктейлей. У меня их уже около десяти тысяч.
– Я не это имел в виду. Я говорю о старинных вещах. Вот я только что купил часть железных ворот от замка в Шотландии. Возможно, штуковине больше трехсот лет.
Бруно покачал головой:
– Вот это мне в древностях и не нравится. Все такое старое!
Поужинав, Квиллер с радостью отправился домой, в Хламтаун, к более серьезным проблемам, чем кособокие елки и палочки для размешивания коктейлей. Никто в пресс‑клубе даже не заметил, что он хромает.
Подойдя к особняку Коббов, он взглянул на скат мансарды. Снеговая шапка все еще плотно держалась, как и на крыше Мэри. Лавина обрушилась только у Бена, хотя все три здания были построены в одном стиле.
В комнате Квиллер увидел котов, восседающих на позолоченных стульях с точнейшим соблюдением протокола: Юм‑Юм, как всегда, слева от Коко. Журналист нарезал для нахлебников ветчину, принесенную из пресс‑клуба, а потом сел за машинку и принялся трудиться над материалом о Хламтауне. Через некоторое время Коко вспрыгнул на рабочий стол и стал наблюдать за работой замечательного механического изобретения: как взлетает лента, чтобы сделать отпечаток на бумаге, как толчками двигается каретка. А когда Квиллер приостановился, давая мыслям оформиться, Коко потерся мордочкой о соответствующий штырек и сменил ширину поля.
Этим вечером журналиста еще кое‑что отвлекло. Над головой то и дело раздавались стуки и шорохи, а по коридору плыли искушающие запахи: сначала аниса, потом масла, потом шоколада.
Вдруг его позвали по имени, он открыл дверь и обнаружил хозяйку с большим медным подносом.
– Я услышала, как вы печатаете, и подумала, может, вам пора перекусить, – сказала она. – Я пекла к Рождеству.
На подносе было шоколадное печенье и кофейный сервиз.
Квиллера рассердил незваный визит, но он сменил гнев на милость при виде глазированных квадратиков, украшенных половинками орехов. Миссис Кобб, не дожидаясь приглашения, вошла в комнату.
– Целый вечер провела у плиты, – вздохнула она. – Антиквары у нас наверху обсуждают сценарий рождественской благотворительной вечеринки. У Си‑Си ведь третий этаж оборудован специально для собраний. Знаете, как он называет нашу верхотуру, до которой не сразу и доберешься? Салун «Развяжись пупок»! Знаете, антиквары всегда… О боже! Вы хромаете! Что случилось?
– Ушиб колено.
– Будьте осторожны. Колени – это очень опасно, – предостерегла Айрис. – Сядьте в кресло и положите ногу на скамеечку, а я поставлю поднос вот сюда – на столик между нами.
Она плюхнулась в кресло‑качалку, не подозревая, что с каминной полки за ней скептически наблюдает Коко.
Целый вечер у плиты? А выглядит миссис Кобб совсем неплохо: волосы тщательно уложены, ярко‑розовое платье с нашитыми крупными стекляшками; на шее, как всегда, болтаются двое очков; оправа одних украшена искусственными бриллиантами…
Вознаграждая себя за помеху в работе, Квиллер уплетал ароматные темно‑шоколадные квадратики, полные ореховой начинки, мягкие и еще теплые, а Айрис усердно раскачивалась, словно к чему‑то готовилась.
– Я хотела с вами кое о чем поговорить, – наконец начала она. – То, что я сказала о гороскопе Энди, – просто шутка. То есть я и не думала, что в этом что‑то есть. Я бы не хотела создавать вокруг трагедии шумиху.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, мне недавно сказали, будто вы ведете криминальную хронику, и я подумала, что вы, возможно, здесь затем…
– Я уже давно ничего не веду, – заверил ее Квиллер. – А кто вам наплел?
– Дракониха. Я зашла к ней одолжить пчелиного воска, а она сказала мне, что вы были известным репортером по этим делам в Нью‑Йорке или где‑то еще, вот я и подумала, может, вы здесь тоже что‑то расследуете. Но мне, честное слово, никогда и в голову не приходило, что Энди мог упасть от чего‑то такого, – он просто оступился на этой стремянке. В общем, я испугалась, что вы меня неправильно поняли.
– Ясно, – ответил Квиллер. – Но вы напрасно беспокоитесь. У меня уже целую вечность нет такой рубрики.
– Просто гора с плеч, – облегченно вздохнув, сказала Айрис и с хозяйским видом оглядела комнату.
– Вам нравится эта оклеенная стена? – спросила она, критически покосившись на стену рядом с кроватью. – Я бы с ума сошла: лежать и смотреть на книжные страницы. Знаете, они приклеены пастой, так что, если хотите, можете их снять…
– Честно говоря, мне стена нравится, – ответил Квиллер, поглощая печенье. – Смесь «Дон Кихота» с Сэмюэлем Пеписом.
– Что ж, каждому свое. Вы куда‑нибудь уходите на Рождество? Я бы с удовольствием присмотрела за котами.
– Нет, у меня нет никаких планов.
– Разве на службе у вас не будет рождественского вечера?
– Нет, только в сочельник в пресс‑клубе.
– В газете, должно быть, очень интересная работа! – Айрис перестала раскачиваться и посмотрела на журналиста с искренним восхищением.
– Коко! – вскричал Квиллер. – Перестань мучить Юм‑Юм! – И добавил, обращаясь к миссис Кобб: – Они оба стерилизованы, но Коко иногда ведет себя подозрительно.
Хозяйка хмыкнула и налила ему еще кофе.
– Раз вы остаетесь на Рождество один, вы должны присоединиться к нам. Си‑Си украсит большую елку, а из Сент‑Луиса приедет мой сын. Он работает кем‑то вроде архитектора. Его отец – мой первый муж – был школьным учителем. У меня у самой диплом учителя английского языка, хотя, глядя на меня, не подумаешь. Я уже ничего не читаю. В нашем деле ни на что не хватает времени. Этот дом у нас уже четыре года, и всегда что‑нибудь…
Она продолжала щебетать, а Квиллер, не слушая, глядел на пухленькую болтушку. Он привык к тому, что его, представителя СМИ, всячески умасливают, усердно подкармливают – последнее было одним из дополнительных преимуществ профессии, – но хотелось, чтобы хозяйка дома была чуть менее разговорчива, хотелось, чтобы она ушла до того, как антиквары начнут спускаться из салуна «Развяжись пупок».
Впрочем, старания миссис Кобб подружиться с ним были, вероятно, совершенно невинными. Чрезмерная раскованность – от недостатка вкуса. Да и с серым веществом у бедняжки не густо. Но и она настаивает на версии несчастного случая с Энди Гланцем! Неужели даже ей ясно, что, возникни сомнения в этом деле, подозрение падет на ее мужа?
– Он умер от пищевого отравления – ботулизм, – поставила диагноз Айрис.
– Кто? – прервал размышления журналист.
– Мой первый муж. Я знала, что произойдет что‑то ужасное. Я видела это по его руке. Когда‑то я читала по ладони – просто хобби, понимаете? Хотите, посмотрю вашу?
– Я не очень‑то верю в хиромантию, – ответил Квиллер, потихоньку выбираясь из кресла.
– Не упрямьтесь. Узнаем ваше будущее. Я не скажу, если будет что‑то действительно плохое. Сидите, где сидели, а я примощусь на скамеечке.
Она плюхнулась округлым задом у его ног и сказала:
– Правую руку, пожалуйста.
Айрис сжала ладонь Квиллера в своих теплых, чуть влажных руках, а затем погладила ее, чтобы линии стали виднее.
Журналист неловко заерзал, пытаясь найти тактичный выход из положения, но мягкое кресло оказалось ловушкой.
– Очень интересная ладонь, – произнесла миссис Кобб, надевая очки.
Она гладила его руку и наклонялась все ниже, рассматривая линии, но вдруг комнату наполнили визг и резкие крики. Это Коко кинулся на Юм‑Юм со зверским рычанием. Кошка завопила и начала отбиваться. Парочка каталась по полу, сцепившись в один злобный клубок.
Миссис Кобб вскочила:
– О боже! Они же убьют друг друга!
Квиллер закричал, захлопал ладонью по здоровому колену, потом с трудом встал и звонко шлепнул попавшего под руку кота по мягкому месту. Коко злобно взвыл, и Юм‑Юм удалось вырваться. Но Коко тут же снова погнался за ней. Юм‑Юм перелетела через письменный стол, обежала кресло, бросилась под чайный столик, однако преследователь не отставал. Они носились и носились по комнате под грозный крик Квиллера и верещание миссис Кобб. На четвертом круге гонок кошечка нырнула под чайный столик, а кот, не рассчитав, проехал по нему сверху. Журналисту удалось спасти кофейник, но поднос со сливками и сахаром опрокинулся на пол.
– Ковер! – вскричала хозяйка. – Берите тряпку, быстро! Я сейчас принесу швабру.
Она выбежала из комнаты, а из салуна «Развяжись пупок» примчались испуганные антиквары.
– В чем дело? Кого здесь убивают?
– Просто семейная сцена, – кивнул Квиллер на котов.
Коко и Юм‑Юм как ни в чем не бывало сидели в кресле. Юм‑Юм выглядела вполне умиротворенной и спокойной; Коко нежно вылизывал ее мордочку.

Одиннадцать

Этой ночью Кобб снова храпел. Квиллер проснулся в три часа от боли в колене, выпил таблетку аспирина и лежал под приглушенный рокот из‑за стены. Жаль, что у него нет льда. Жаль, что он вообще переехал в Хламтаун. Здешние жители подвержены несчастным случаям, и это, похоже, заразно. Зачем он заплатил за месяц вперед? Неважно, он пробудет тут, пока не закончит материал для «Прибоя», а потом съедет, взяв себе на заметку: бойся хозяек, домашние пироги приносящих. Да, это было бы разумно – сосредоточиться на статьях и перестать совать нос в дела покойного антиквара.
Тут в усах Квиллера по‑знакомому защекотало, и он заспорил сам с собой:
– Но ты должен признать: в плане мастерской Энди что‑то не сходится. 
– Значит, его убили. Значит, это был грабитель. Попытка ограбления.
– Грабитель ударил бы его по голове и убежал. Нет, весь этот спектакль выглядит заранее отрепетированным. Отрепетированным, я говорю. Слышишь? 
– Забудь и думать о бывшем актере. Это безвредный старый чудак, который любит животных. Коко сразу проникся к нему симпатией.
– Но не забывай, как с крыши в самый подходящий момент обрушился снег. Любая из сосулек могла раскроить тебе череп. Что касается Коко, он бывает крайне субъективным. Он отверг миссис Кобб просто потому, что она с ним сюсюкала. 
– И все‑таки интересно, как Айрис повредила спину два месяца назад.
– Ты хватаешься за соломинку! Миссис Кобб – не тот человек. Тут нужен кто‑нибудь вроде мисс Дакворт – холодный как лед, целеустремленный, чрезвычайно одаренный… 
– Здесь ты не прав. Мэри не так уж холодна. К тому же у нее не было мотива.
– Разве? Она ведь поссорилась с Энди. Кто знает, насколько серьезно? 
– Несомненно, они поссорились из‑за другой женщины – и все‑таки мотива для убийства нет, раз Мэри любила его.
– Возможно, он грозился сделать что‑то чрезвычайно неприятное для Драконихи. 
– Но Мэри утверждает, что он был добрым и заботливым.
– К тому же догматичным и нетерпимым. Возможно, он опять «выполнял свой долг». Такая личность – классический тип негодяя. 
– Когда ты наконец заснешь и дашь мне заснуть?
В конце концов Квиллеру удалось задремать. Утром его разбудили голодные коты, игравшие на кровати в «классики» и чудом избегавшие приземлений на его больное колено. У котов есть какое‑то шестое чувство, заметил он, не дающее причинить боль людям, которые им нравятся. За это он подал животным прекрасный завтрак из консервированных крабов.
Журналист прикладывал к колену холодные мокрые полотенца, когда раздался стук в дверь. Квиллер раздраженно вздохнул и, превозмогая боль, встал.
За дверью стояла Айрис Кобб в шляпе и пальто и держала в руках тарелку.
– Я иду в церковь, – сообщила она. – Не хотите ли булочек с клюквой? Я поднялась рано и испекла их. Не могла спать.
– Спасибо, – ответил Квиллер, – но боюсь, вы меня перекормите.
– Как выглядит ковер? От сливок остались пятна?
– Выглядит неплохо, но, если вы хотите отдать его в химчистку, я заплачу.
– Как ваше колено? Лучше?
– Такие ушибы всегда больше болят по утрам. Я пробую ставить холодные компрессы.
– Может, поужинаете с нами около семи? Тогда вам не нужно будет выходить из дома… Си‑Си расскажет что‑нибудь интересное про Хламтаун, – добавила она, заметив нерешительность Квиллера. – У нас будет тушеное мясо с пюре – ничего особенного.
Просто картофель, взбитый со сметаной и укропом. И салат с заправкой из рокфора. А на десерт – шоколадный кекс.
– Хорошо. Я приду, – сказал Квиллер.
Он оделся и поковылял в аптеку‑закусочную, поскольку не мог прожить без воскресных газет. У стойки он с трудом проглотил два крутых яйца, которые, впрочем, предлагались как приготовленные всмятку, и заработал несварение желудка, прочитав новую колонку Джека Джонти. Этот Джонти, будучи моложе Квиллера в два раза, имел наглость с дельфийских высот своего юношеского невежества написать статью, претендующую на остроумие и мудрость.
Весь оставшийся день журналист лечил больное колено и стучал на искалеченной машинке, и его страдания смягчал свойственный котам инстинкт Флоренс Найтингел: каждый раз, когда Квиллер садился, Юм‑Юм вспрыгивала к нему на колени, а Коко ходил вокруг с озабоченным видом, тихо мяукал и, едва встретив взгляд Квиллера, начинал мурлыкать.
К семи часам запах говядины, тушенной с чесноком и сельдереем, выманил постояльца из комнаты.
Си‑Си, голый до пояса и босой, сидел с банкой пива в руке, перекинув ногу через подлокотник кресла. Он что‑то проворчал, увидев гостя, – более благодушно, чем ожидал Квиллер, – а миссис Кобб радостно посмотрела на жильца и усадила его во внушительное кресло с подголовником.
– Эпоха Карла Второго, – сказала она. – Лучшее, что у нас есть.

Потом пришел черед демонстрации других сокровищ. Квиллер сдержанно восхищался: вот чучело совы, вот деревянный орел с разинутым, ярко‑красным изнутри клювом (вероятно, ангина), вот портрет младенца с обрюзгшим лицом сорокалетнего пьяницы (масло) и аптекарский стол с двумя дюжинами крошечных ящичков, не нужных никому, кроме аптекаря.
Радиоприемник на столе издавал бессмысленный непрекращающийся ритмический шум. Миссис Кобб, опытная хозяйка, принесла блюдо крошечных пирожков с мясом и подала на тарелках с кружевными бумажными салфетками стаканчики клюквенного коктейля.
Си‑Си сказал:
– Кого ты пытаешься поразить всей этой чепухой?
– Нашего нового жильца, разумеется. Стала бы я трудиться над эмпанадас для такого разгильдяя, как ты!
Си‑Си повернул небритое, но все равно красивое лицо к Квиллеру:
– Будьте осторожны с ее «вкусностями», мистер. Она может отравить вас, как отравила своего первого муженька.
Он проговорил это без улыбки, но Квиллер заметил в глазах антиквара удивительно ласковый блеск.
– Если я и отравлю кого‑то, – ответила Айрис, – то это будет Невежа Кобб… Хотите послушать кое‑что интересное? – Она достала с нижней полки переносной магнитофон, перемотала пленку, нажала зеленую кнопку и сказала: – Начали!
Пленка пошла‑поехала, и раздалась дьявольская какофония: бульканье, свист, подвывание, хрюканье и сипение.
– Заткни эту чертову машину! – заорал Кобб больше для порядка, чем от злости.
Она рассмеялась:
– Вот как ты храпишь. Как каллиопа. А ни за что бы не поверил, правда?
– И на это ты потратила мои деньги?! – Си‑Си ударил кулаком по кнопке магнитофона, заставив аппарат замолчать. Но выглядел при этом совершенно беззлобно.
– Я использую запись как доказательство, когда подам на развод. – Миссис Кобб подмигнула Квиллеру, и тот почувствовал себя очень неловко, словно подсматривал в замочную скважину.
Си‑Си мрачно поинтересовался:
– Есть‑то будем?
– Вот всегда так: говорит, что терпеть не может моей стряпни, – сообщила Айрис, – но еще ни разу от нее не отказался.
– Я могу съесть все что угодно, – добродушно проворчал муж. – Так что у нас сегодня за помои?
Когда обед был подан и все занялись едой, Кобб подобрел и стал выглядеть просто‑таки обаятельным. Квиллер пытался представить Си‑Си выбритым, в белой рубашке и при галстуке. Получался или удачливый коммерсант, или актер – любимец женской публики, или сердцеед, или мошенник. Почему Си‑Си избрал себе в Хламтауне амплуа неряшливого брюзги?
Журналист небрежно обронил:
– Вчера я познакомился с «тремя сестричками», – и стал ждать реакции.
– Ну и как вам понравилась рыжая? – поинтересовался Кобб, бросив сердитый взгляд в свою тарелку. – Не будь у нее нога в гипсе, она бы побежала за вами, как собачонка.

– А что вы думаете о нашем втором жильце? – сменила тему Айрис. – Разве он не смешной?
– Неплохо притворяется, – ответил Квиллер. – Говорит, что играл на Бродвее.
Си‑Си фыркнул:
– Да он к Бродвею ближе чем на пушечный выстрел и не подбирался!
Миссис Кобб защитила Николаса:
– Бен обожает играть Санта‑Клауса. Каждое Рождество надевает красный костюм, приклеивает бороду и идет к детям в больницу.
– Они, наверное, ему за это платят, – буркнул Си‑Си. – Бесплатно он ничего не делает.
– Однажды, – продолжила Айрис, – посреди Цвингер‑стрит сидел раненый голубь, а десятки других летали вокруг, защищая его от машин, и я видела, как Бен вышел из магазина с обувной коробкой и спас птицу.
Квиллер сказал:
– У него в магазине есть отвратительная вещь: чучело котенка на пыльной бархатной подушке.
– Это подушечка‑игольник. В веселые девяностые все были на таких помешаны.
– Неужели он зарабатывает на жизнь этой своей мрачной коллекцией? Или у него тоже есть работа на стороне?
– У Бена есть кое‑что в загашнике, – поведал Си‑Си. – Он когда‑то зарабатывал много денег – пока налоги не повысили.
Миссис Кобб испуганно взглянула на мужа.
Тот закончил есть и отодвинул от себя тарелку из‑под десерта.

– Пойду сегодня обчищать брошеный дом. Кто со мной?
– А куда вы пойдете? – поинтересовался Квиллер.
– В старом доме Элсворта полно филенок из черного ореха – если, конечно, их еще не сперли. Расс говорит, витражи уже утащили.
– Не ходил бы ты, – сказала Айрис. – Холодно и скользко, и ты ведь знаешь, это незаконно.
– Все равно все тащат. Как вы думаете, где Дракониха взяла свою русскую серебряную люстру? Делает вид, будто вся из себя такая‑сякая, а видели бы вы ее с ломом!
Миссис Кобб обратилась к Квиллеру:
– Однажды Си‑Си поймали с поличным и заставили платить большой штраф. Но это не послужило ему уроком!
– Да черт с ним! Дважды на одни грабли не наступают, – отмахнулся Кобб. – В тот раз на меня кто‑то настучал, и я знаю кто. Этого не повторится.
– Давайте выпьем кофе в гостиной, – предложила миссис Кобб.
Кобб закурил сигару, а Квиллер зажег свою трубку и сказал:
– Я так понимаю, что городское правление не очень благоволит Хламтауну.
– Мистер, да по их мнению, мы какая‑то болезнь, которую надо стереть с лица земли, – ответил Кобб. – Просили мы поставить новые уличные фонари, а город ответил нам: «Шиш, Хламтаун снесут в ближайшие десять лет». Десять лет!.. Тогда мы попытались установить за свой счет старомодные газовые, но город опять сказал: нельзя. Все фонари должны быть высотой в двенадцать метров, не больше и не меньше.
– Си‑Си целые дни проводил в городском совете, – вставила миссис Кобб, – а мог бы вместо этого зарабатывать хорошие деньги на пикетах.
– На нашей улице росли вязы, – продолжал муж, – но город их срубил, чтобы сделать ее шире. Мы посадили деревца на краю тротуара, и угадайте, что сделали власти? Чик‑чик! Расширили улицу еще на полметра.
– Расскажи Квиллу о вывесках, Си‑Си.
– Ага, вывески. Мы сделали их из старого дерева и украсили район, но город заставил нас снять их. Опасно, сказали они. Тогда Расс прибил к своему фасаду выточенные вручную кедровые щитки, но и их город снял. И знаете почему? Они нависали над тротуаром на сантиметр! Мистер, город хочет, чтобы Хламтаун пришел в упадок! Потом жулье захватит свободную землю, и хапугам из городского совета достанется своя доля!
– Теперь мы собираемся провести благотворительную вечеринку, чтобы оживить торговлю, – добавила миссис Кобб, – и нам опять вставляют палки в колеса.
– Чтобы украсить улицу, нужно получить разрешение. Чтобы пригласить оркестр – изволь ублажить комиссию по уменьшению городского шума. Хотите давать подарки каждому десятому покупателю – обратитесь в комиссию по лотереям. Хотите продавать напитки и печенье – сдавайте анализ крови в медицинском управлении. Сумасшествие!
– Может, «Дневной прибой» чем‑то сумеет помочь, – проникся настроением антиквара Квиллер. – У нас есть кое‑какие связи в городском совете.
– А, мне все равно. Я пойду воровать.
– Я бы составил вам компанию, – признался журналист, – если бы не колено.
Миссис Кобб обратилась к мужу:
– Не ходи один! Неужели ты не можешь взять с собой Бена?
– Этого бездельника? Да он поленится даже фонарик нести.
– Тогда попроси Майка. Он пойдет, если дашь ему пару долларов. – Она выглянула за окно: – Снова повалил снег. Лучше бы ты оставался дома.
Не ответив ни слова, Кобб надел ботинки, теплое пальто, вязаную шапку и вышел из комнаты. После еще одной чашки кофе Квиллер стал прощаться, благодаря хозяйку за прекрасный ужин.
– Вы и вправду думаете, что газета может что‑то сделать для нашей вечеринки? – спросила Айрис, провожая журналиста до двери и передавая гостинец котам. – Это много значит для Си‑Си. Он относится к Рождеству как маленький мальчик, и мне так больно видеть, как он переживает.
– Я постараюсь завтра же что‑нибудь предпринять.
– Си‑Си просто преображается, когда заводится насчет городского совета! – Ее глаза сияли. – Раз я пошла с ним на заседание. Он все выступал и выступал, и мэр предложил ему сесть и замолчать. А Си‑Си в ответ: «Слушай, дружок, не затыкай мне рот! Ведь это я плачу тебе жалованье!» Я была так горда Коббом, чуть не разревелась.
Квиллер прошел по коридору, открыл свою дверь и заглянул в комнату. Коты моментально спрыгнули со своих позолоченных престолов, почуяв в пакете из пергаментной бумаги тушеное мясо. Юм‑Юм начала тереться о Квиллеровы ноги, а Коко требовательно замяукал.
Журналист наклонился, чтобы погладить кота, и тут увидел это  – на полу, возле письменного стола. Бумажный доллар! Он был сложен вдоль. Квиллер никогда не складывал так деньги.
– Откуда это? – спросил он котов. – Кто здесь намусорил?
У посетителя имелся ключ, но это не Коббы. Журналист осмотрел напечатанные листы, лежавшие на столе, и незаконченный – в машинке. Интересовался, о чем он пишет? Тогда это мог быть только второй жилец. Возможно, Бен сомневался, что Квиллер действительно журналист – так уже случалось, – и прокрался к нему, чтобы удостовериться, а доллар уронил, доставая из кармана очки или носовой платок. Случай, в общем, заурядный, но Квиллер почувствовал раздражение и вернулся к Коббам.
– Кто‑то шарил в моей комнате, – сообщил он миссис Кобб. – Может быть, Бен? У него есть ключ?
– Боже мой, ну конечно нет! Зачем ему ключ от вашей комнаты?
– Хорошо, тогда кто же ко мне входил?
Круглое лицо хозяйки начало расплываться в восторженной улыбке.
– Не говорите! Знаю! – нахмурился Квиллер. – Она проходит сквозь двери.

Двенадцать

Ранним утром в понедельник Квиллер открыл глаза, недоумевая, что прервало его сон. Боль в колене напомнила, где он – в Хламтауне, районе поврежденных конечностей.
Снова послышался звук, разбудивший его, – стук в дверь: не веселое постукивание, не нетерпеливый грохот, а методичные удары, зловещие и непонятные. Поморщившись, журналист вылез из постели, надел халат и открыл дверь.
За дверью стояла Айрис Кобб – округлое лицо напряжено, глаза опухли. На плечах – теплое пальто, голова обмотана вязаным шарфом.
– Простите, – произнесла она дрожащим голосом, – у меня беда. Си‑Си не вернулся.
– Который час?
– Пять. Он никогда не приходил позже двух.
Квиллер моргнул, потряс головой и запустил пальцы в волосы, пытаясь сосредоточиться.
– Может, его снова забрала полиция?
– Ему бы разрешили позвонить, как в прошлый раз.
– А Майк?
– Я заходила к нему. Мать мальчишки говорит, он не пошел с Си‑Си. Он был в кино.
– Хотите, вызову полицию?
– Нет! Зачем им знать, что он снова воровал? У меня такое чувство, словно он упал и не может встать.
– Надо бы поискать его…
– А вы пойдете? О, пожалуйста, прошу вас! Я с вами.
– Хорошо, только вот оденусь…
– Извините, что беспокою вас, я бы разбудила Бена, но он полночи где‑то пьянствовал.
– Ничего.
– Одевайтесь потеплее. – Ее голос, обычно музыкальный, звучал вяло и монотонно. – Я вызову такси. Микроавтобус взял Си‑Си.
– У вас есть фонарик?
– Маленький. Большой у него.
Минут десять спустя по покрытым снегом ступенькам Квиллер, стараясь не очень хромать, вел Айрис под руку к такси.
– Ехать к заброшенному дому в такое время довольно подозрительно. Я велю водителю высадить нас на углу. Все равно странно, но…
Таксист и в самом деле удивился:
– Угол Пятнадцатой и Цвингер? Там же ничего нет! Одни привидения.
– Нас подхватит другая машина, – объяснил, как мог, журналист. – Мой брат, он едет из центра. Семейные проблемы, знаете ли.
Водитель выразительно пожал плечами и двинулся по Цвингер‑стрит. Айрис начала бить дрожь, и Квиллер успокаивающе сжал ее руку.
Миссис Кобб повернулась к нему:
– Вчера утром, возвращаясь из церкви, я видела нечто поразительное. Над Хламтауном кружили сотни голубей. Летали и летали кругами, словно большая черная туча. И хлопанья крыльев напоминали раскаты грома…
На углу журналист расплатился сложенным вдоль долларом и помог Айрис выйти. Тьма казалась непроглядной. Здесь, где все было предназначено под снос, фонари не горели.
Подождав, пока такси скроется из виду, Квиллер вновь взял миссис Кобб под локоть, и поисковая группа из двух человек стала пробираться вперед по обледенелым колеям, оставленным тяжелыми грузовиками, увозившими остатки уже снесенных зданий. Они направлялись к концу квартала, где высился большой каменный дом, с виду еще довольно крепкий.
– Пришли, – сказала Айрис. – Раньше здесь был железный забор. Растащили.
Квиллер заметил следы протекторов, наполовину занесенные снегом. Насколько они свежи, сказать было трудно.
– Я думаю, он поставил автобус где‑нибудь подальше, чтобы не бросался в глаза, – промолвил журналист.
Они миновали ворота.
– Смотрите! – вскричала миссис Кобб. – Автобус тут! Где же Си‑Си? Вы что‑нибудь слышите?
Оба замерли. Стояла мертвая тишина – только изредка доносился с автострады через пустырь шум шин. Они зашли в дом с черного входа.
– Едва иду, – пролепетала Айрис, – колени подкашиваются. У меня жуткое предчувствие…
– Успокойтесь, – твердо сказал Квиллер. – И будьте осторожней – гнилая доска.
Дверь – явно взломанная – вела на пыльную веранду, а оттуда в просторное помещение, служившее когда‑то кухней. От утвари остались лишь подвесные полки. На полу валялись вывороченный мраморный камин и потускневшая медная люстра.
Квиллер и миссис Кобб снова замерли и прислушались. Ни звука. Пронизывающие сырость и холод.
Освещая дорогу фонариком, журналист провел Айрис через буфетную и столовую. Зияющие дыры однозначно свидетельствовали, что камин и люстра находились когда‑то именно здесь. За столовой последовала гостиная, еще не подвергшаяся налету. Раздвижные двери в сводчатом пролете вели в холл.
Квиллер вошел первым. Миссис Кобб – за ним. Тут царил полный разгром. Фонарик выхватывал из мрака куски лестничных перил, обломки филенки, прислоненные к стене, фрагменты лепных украшений… А у подножия лестницы…
Айрис закричала:
– Вот он!
На распростертом теле покоилась резная деревянная панель.
– О боже! Он… Он?..
– Может быть, он потерял сознание. Стойте здесь, – сказал Квиллер, – я посмотрю.
Черное ореховое дерево оказалось чрезвычайно тяжелым. Квиллер с трудом поднял панель и прислонил к стене. Миссис Кобб всхлипывала.
– Я боюсь. Он, я боюсь…
Он направил свет на лицо Си‑Си – совсем белое под серой щетиной. Айрис потянула журналиста за рукав пальто:
– Вы видите? Он дышит?
– Выглядит плохо.
– Может, он просто замерз? Упал и потерял сознание и лежит здесь, в этом холоде…
Она взяла холодную как лед руку мужа, наклонилась и стала согревать своим дыханием его лицо.
Никто из них не услышал приближающихся шагов. Вдруг холл залил ослепительный свет. Кто‑то стоял в дверях гостиной.
– Полиция! – раздалось из дверей. – Что вы здесь делаете?
Миссис Кобб залилась слезами:
– Мой муж ранен. Быстрее! Отвезите его в больницу.
– Что вы здесь делаете?
– Нет времени! Нету! – в истерике закричала она. – Вызовите «скорую»! Вызовите «скорую», пока не поздно!
Один из полицейских вступил в круг света, склонился над телом и покачал головой.
– Нет! Нет! – отчаянно вскричала Айрис. – Они спасут его! Они могут, я знаю! Скорее! Скорее!
– Слишком поздно, леди, – сказал полицейский и обратился к напарнику: – Сообщи, что здесь труп.
Миссис Кобб издала долгий горестный стон.
– Вам придется поехать с нами и дать показания, – сказал полицейский.
Квиллер показал удостоверение:
– Я из «Дневного прибоя».
Полицейский кивнул и заговорил менее резко:
– Вы не против поехать с нами? Следователям понадобятся показания. Просто для порядка. Все‑таки труп…
Журналист взял еле стоящую на ногах Айрис под руку.
– Как случилось, что вы нас нашли?
– Таксист сообщил, что на углу Цвингер и Пятнадцатой вышли двое пассажиров… Что случилось с этим человеком? Он упал с лестницы?
– Похоже на то. Когда он не вернулся домой, мы…
Айрис Кобб опять жалобно застонала:
– Он нес эту панель. Он, должно быть, поскользнулся… Неверно ступил… Я говорила ему: не ходи! Я говорила! – Она повернула искаженное горем лицо к Квиллеру: – Что мне делать?.. Что мне делать?.. Я любила этого чудесного человека!

Тринадцать

Из полиции Квиллер отвез Айрис Кобб домой, позвал Мэри Дакворт, чтобы та побыла с ней, и отправился в редакцию. С печальным выражением лица, которое подчеркивали его вислые усы, он бросил на стол Арчи Райкера десять страниц, напечатанных через два интервала.
– Что случилось? – спросил Арч.
– Кошмарное утро! Я не спал с пяти, – сказал Квиллер. – Погиб мой квартиродатель. Упал с лестницы.
– Кобб?
– Он пошел за всяким старьем в заброшенный дом и не вернулся. Мы с миссис Кобб отправились его искать. Нашли мертвым. Полиция увезла нас на допрос. Айрис вне себя от горя.
– Какой ужас! Печально слышать.
– Это случилось в доме Элсворта на Пятнадцатой.
– Я знаю его, – сказал Райкер. – Такой большой каменный мавзолей. Гектор Элсворт был мэром города лет сорок тому назад.
– Правда? – безрадостно рассмеялся Квиллер. – Значит, Кобб проиграл свою последнюю битву с городской администрацией. Они все‑таки до него добрались! Поневоле поверишь в потусторонний мир.
– Как ты собираешься это освещать?
– Еще не знаю. Кобб нарушал закон.
– Воровал? Все охотники за древностями так поступают. Даже Рози! Она никогда не выезжает без лома в машине.
– Передай жене, что она расхищает собственность города. Кобба уже однажды поймали. Взяли под арест, оштрафовали на крупную сумму и сделали предупреждение, которым он пренебрег.
– Да, это не похоже на веселый рождественский рассказ, которого ждет босс.
– Мы можем сделать только одно, – сказал Квиллер. – Кобб устраивал для Хламтауна рождественский праздник, благотворительную вечеринку, а городской совет чинил ему препоны. Они не позволяли ему украсить улицу, пригласить оркестр, продавать еду и напитки. Может, поговорить с членами совета и поставить материал на среду? Это самое меньшее, что мы можем сделать. Мало, конечно, но все‑таки вдова почувствует себя менее одиноко.
– Я попрошу босса позвонить мэру.
– Как я понимаю, на Хламтаун ополчились чуть ли не пять комиссий. Если бы связаться с кем‑нибудь из мэрии и разобраться со всем этим…
– Подумаем. Послушай, почему бы тебе не написать заметку о благотворительной вечеринке? Напечатаем в завтрашнем номере. И все, кто увлекается антиквариатом, придут туда. И дай что‑нибудь о Коббе – постарайся потеплее.
Квиллер кивнул. Фразы уже складывались в голове. Он напишет о человеке, который пытался вызвать к себе неприязнь, но в странном мире, где все шыворот‑навыворот, был окружен любовью.
Он зашел в библиотеку «Прибоя» – посмотреть данные на Гектора Элсворта – и в кассу, чтобы забрать чек, и отправился в Хламтаун.
У двери в комнату Коббов его встретила взволнованная Мэри Даксворт в прекрасно сидящих на ней брюках.
– Как Айрис? – спросил журналист.
– Она спит. Я дала ей успокоительное. Похороны будут в Кливленде, я заказала для миссис Кобб билет на самолет.
– Еще что‑нибудь надо? Может, пригнать обратно микроавтобус? Он все еще за домом Элсворта. Тогда я смог бы отвезти Айрис в аэропорт.
– Так и сделайте. А я соберу ее вещи.
– Когда миссис Кобб проснется, – добавил Квиллер, – скажите ей, что в Хламтауне на рождественской вечеринке будет всё, как хотел Си‑Си.
– Знаю, – ответила Мэри. – Уже звонили от мэра. Его представитель придет днем, чтобы поговорить с антикварами, а вечером у нас будет собрание.
– В салуне «Развяжись пупок»? Я бы тоже хотел прийти.
– Все будут вам очень рады.
– Пойдемте ко мне, – сказал Квиллер. – Я хочу вам кое‑что рассказать.
Когда он впустил Мэри в комнату, коты, которые свернулись в кресле клубком меха, моментально подняли головы. Юм‑Юм ретировалась, а Коко выгнул спину и распушил хвост, не сводя глаз с незнакомки. Его реакция не была явно враждебной, но и не предвещала ничего хорошего.
– Я что, похожа на великана‑людоеда? – поинтересовалась мисс Дакворт.
– Коко вынюхал Хэплвайта, – объяснил Квиллер. – Теперь он знает, что у вас есть большая собака. Коты обладают сверхъестественным чутьем.
Он скинул пальто на кровать, положил шляпу на стол… и тут заметил рядом с машинкой маленький темный предмет. Журналист с опаской приблизился. Похоже на останки полуразложившейся птицы.
– Что это? – спросил Квиллер. – Что это такое, черт возьми?
Мэри осмотрела загадочный предмет:
– Да это же волосяное украшение! Брошь!
Квиллер расчесал усы кончиками пальцев.
– В этом доме происходят непонятные вещи. Вчера какой‑то благожелательно настроенный дух оставил мне долларовую бумажку. Сегодня… – Квиллер рассматривал похожее на птичий трупик изделие из переплетенных каштановых прядей. – Вы хотите сказать, что это настоящие волосы?
– Да, человеческие. Старинное памятное украшение. Когда‑то из волос умершего плели ожерелья, браслеты, всякие вещи.
– Кто захочет у себя держать такое?
– У Айрис большая коллекция. Она даже иногда их носит.
Квиллер с отвращением отбросил брошку.
– Присядьте, – сказал он, – я расскажу, что узнал о доме Элсворта в архиве «Прибоя». – Журналист предложил Мэри позолоченный стул, перевернув красную подушечку, чтобы не видно было кошачьей шерсти. – Вы знали, что Элсворт был мэром?
– Да, слышала.
– Он умер в возрасте девяноста двух лет, заработав репутацию эксцентричного чудака. Он собирал все – и никогда ничего не выбрасывал. Двадцать лет копил старые газеты, бечевку и бутылки из‑под уксуса. Считалось, что у него порядочное состояние, но значительную часть наследства так и не нашли… Это вам о чем‑нибудь говорит?
Мэри покачала головой.
– Предположим, прошлой ночью кто‑то искал в старом доме спрятанное сокровище… И предположим, явился Си‑Си со своим ломом и стал отрывать ореховую филенку… И предположим, кто‑то подумал, будто мистеру Коббу нужен клад…
– Вам не кажется, что эта версия притянута за уши?
– Возможно даже, он случайно его нашел, когда сорвал кусок панели… И может быть, пришел еще один вор, который и столкнул его вниз. Признаю, это притянуто за уши, но не слишком.
Девушка посмотрела на Квиллера с неожиданным любопытством:
– А правда, что говорит отец? Что вы раскрыли два убийства с тех пор, как начали работать в «Прибое»?
– Скорее я этому содействовал – то есть я был не один. У меня были помощники.
Он неуверенно дотронулся до усов и бросил взгляд в сторону Коко. Тот наблюдал за ним, весь обратясь в слух.
– А вы действительно думаете, что Кобба могли убить?
– Возможность убийства исключать нельзя, хотя полиция, как всегда, сочла это несчастным случаем. У такого человека, как Кобб, наверняка были враги.
– Его грубость была напускной – в деловых целях. Не в пример другим Кобб считал, что цена повышается, не только когда продавец дружелюбен, а магазин опрятен.
– Как бы там ни было, я не думаю, что кто‑то ненавидел Си‑Си настолько, чтобы убить. Борьба за сокровища Элсворта – более реальный мотив.
Мэри встала и некоторое время смотрела в окно.
– Не знаю, имеет ли это какое‑нибудь значение для расследования, – сказала она наконец, – но… Когда Си‑Си поздно ночью отправлялся на промысел, он не всегда сразу шел к очередному заброшенному дому.
– Вы думаете, он изменял жене?
– Я знаю это.
– Мы оба с ней знакомы?
Мэри поколебалась и сказала:
– Это одна из «трех сестричек».
У Квиллера вырвался смешок:
– И я знаю которая.
– Она нимфоманка, – произнесла Мэри, бросив на него взгляд, холодный, как синий фарфор.
– А Айрис подозревала?
– Не думаю. Она близорука не только в прямом смысле.
– Откуда вы знаете, что Кобб…
– Миссис Катценхайд живет в том же доме. Несколько раз она видела, как Кобб заходил поздно вечером. И вы прекрасно понимаете, не для того, чтобы обсуждать пробы на английском серебре.
Квиллер всмотрелся в лицо Мэри. Ее глаза сияли, в ней чувствовалась какая‑то новая душевная энергия.
– Что с вами случилось, Мэри? – спросил он. – Вы изменились.
Она радостно улыбнулась:
– Я чувствую себя так, словно тучи, сгустившиеся надо мной, разошлись и выглянуло солнце!
– А если поподробнее?
– Потом. Позже. Сейчас я лучше вернусь к Айрис. Не то, проснувшись, она подумает, что ее все бросили.
Мэри ушла. Квиллер еще раз мельком взглянул на волосяную брошь и пристально посмотрел на котов. Коко дал Юм‑Юм милостивое разрешение, и она самозабвенно вылизала ему уши.
– Ладно, Коко, игра кончилась, – сказал журналист. – Откуда ты берешь все это добро?
Коко потянулся и невинно сощурил глаза.
– Ах ты хитрюга! Готов поспорить, что ты все это находишь, а потом заставляешь Юм‑Юм притаскивать сюда. Ну, где твой тайник?
Коко встал и с достоинством вышел из комнаты. Квиллер последовал за ним – в ванную.
– Ты находишь их под ванной?
– Йау, – уклончиво ответил Коко.
Квиллер хотел было опуститься на корточки, чтобы взглянуть под ванну, но резкая боль в колене остановила его.
– Уверен: под этим чудовищем полвека не гуляла тряпка! – сообщил он коту, который с томными глазами сидел в ящике с песком и ни на что не обращал внимания.
Вернувшись к дому Элсворта за микроавтобусом Кобба, журналист решил сам заняться гипотетическим сокровищем. В снегу он искал отпечатки ног и шин, а в грязи разоренных комнат постигал тайные знаки.
Повсюду лежала белая гипсовая пыль. И повсюду по ней пролегали темные дорожки – кто‑то тащил по полу какие‑то тяжелые предметы. Но можно было различить и более конкретные отпечатки. Вот подошва ботинка с характерным рисунком. Вот тут работали гвоздодером. А вот несколько четких кружочков на одинаковом расстоянии друг от друга – может быть, костыли? Тут же следы лап довольно крупного животного. Рядом – перьевидные узоры (виляющий хвост?). Да, в доме Элсворта, похоже, побывали чуть ли не все антиквары Хламтауна! Свежие следы уже покрылись тонким слоем пыли, а более ранние почти совершенно стерлись.
Квиллер вытащил из кучи щебня фонарь Кобба и достал лом. Потом поднялся по лестнице. Следы на ступеньках читались плохо, зато наверху определенно вырисовывались отпечатки трех разных видов обуви. Одновременно ли они появились, сказать невозможно, но что все – свежие, сомнений не было.
Журналист перенес узоры всех подошв на чистый лист бумаги, которую всегда носил в кармане. Рисунок первый: переплетение ромбов. Второй: множество близко расположенных точек. Третий: поперечные полосы. Собственные галоши Квиллера оставляли отпечатки мелких кружочков, это‑то он знал!
Не внесли серьезного вклада в расследование и следы во дворе. Погода была против – следы замерзали, таяли, снова замерзали, покрывались снегом. Нельзя даже было разобрать, сколько машин въезжало сюда.
Квиллер выехал со двора и заметил в зеркальце, что на месте стоянки микроавтобуса остался черный прямоугольник. Значит, снег выпал уже после того, как Кобб остановил машину у особняка Элсворта! Еще один подобный прямоугольник оказался неподалеку. Значит, кто‑то подъехал сюда примерно тогда же, что и Си‑Си! Журналист выскочил из микроавтобуса и, возблагодарив судьбу и Мэри за рулетку в кармане, измерил длину и ширину второго прямоугольника. Неизвестная машина была короче микроавтобуса, и с одного угла прямоугольник оказался не совсем ровным.
Ну и что, собственно? Квиллер вынужден был признать, что все эти открытия дают немного. Даже если найти владельца второго автомобиля (поди его найди!), нет никаких доказательств того, что именно этот человек виновен в смерти Си‑Си. И все‑таки само расследование его несколько взбодрило, и он уехал с места происшествия с чувством выполненного долга. Однако с полдороги вернулся и загрузил в микроавтобус мраморный камин и почерневшую медную люстру – для магазина Айрис.
Позже он повез миссис Кобб в аэропорт.
– У меня даже нет ничего черного, – устало вздохнула она. – Си‑Си всегда любил, чтобы я одевалась ярко. Особенно ему нравился розовый цвет.
Она съежилась на сиденье – немолодая женщина в дешевом пальто с отделкой из искусственного меха, розовой вязаной шляпе для походов в церковь, с болтающимися на шее двумя парами очков.
– Вы можете купить все это в Кливленде, – сказал Квиллер, – если сочтете необходимым. Кто вас там будет встречать?
– Мой деверь. И Деннис, если успеет приехать из Сент‑Луиса.
– Это ваш сын?
– Да.
– А что он делает в Сент‑Луисе?
– Он закончил учиться в прошлом году, в июне, теперь работает.
– Ему нравится антиквариат?
– О нет, что вы! Он архитектор!
Пусть говорит, подумал Квиллер, ей станет легче.
– Сколько ему лет?
– Двадцать два.
– Не женат?
– Обручен. Она милая девушка. Я хотела подарить им на Рождество старинное серебро, но Деннис не любит старого… О боже! Я забыла про подарки для почтальона и молочника! За кухонными часами два конверта – в каждом открытка и немного денег. Вы позаботитесь, чтобы они их получили, если я не сразу вернусь? Да, приготовлено маленькое праздничное угощение и для Коко с Юм‑Юм. Оно в верхнем ящике шкафа в стиле ампир. И скажите Бену, что я испеку ему торт с бурбоном, когда вернусь с… из Кливленда.
– А как вы делаете торт с бурбоном?
Пусть говорит.
– Из яиц, муки, орехов, изюма и рюмки коньяка.
– Вчерашний ореховый кекс был просто великолепен.
– Да, это был любимый кекс Си‑Си, – сказала она и замолчала и молчала всю дорогу, глядя прямо перед собой невидящими глазами.

Четырнадцать

Когда Квиллер вернулся из аэропорта, он увидел, как в «фольксваген» у обочины втискивает свою двухсоткилограммовую тушу фотограф «Прибоя».
– Крошка! Ты все сделал?
– Я был в пяти местах, – ответил Спунер. – Отснял шесть пленок.
– У меня еще одна идея. У тебя найдется широкоугольный объектив? Сфотографируем мою комнату, чтобы показать, как живут в Хламтауне.
Лестница жалобно застонала под фотографом, последовавшим за Квиллером наверх. Юм‑Юм увидела огромного незнакомца, обвешанного странными механизмами, и моментально испарилась. Коко самоуверенно наблюдал за гостем.
Крошка мрачно оглядел комнату:
– Как ты можешь жить среди этих жутких экспонатов?
– К ним постепенно привыкаешь, – ответил Квиллер.
– Это что, кровать? Больше похожа на древнеегипетскую похоронную ладью. А это что за мумия над камином? Знаешь, здешние антиквары – сборище осквернителей могил. Один парень хотел, чтобы я сфотографировал дохлого кота, а три дамы со старыми жестянками носились с какими‑то ритуальными украшениями из гробницы инков.
– Ты просто еще не включился, – сказал Квиллер небрежно‑авторитетным тоном, естественным для человека, посвятившего целых три дня общению с древностями. – У этих вещиц есть способность приобщать нас к истории. Видишь эту книжную полку? Угадай, откуда она, кто владел ею, какие книги на ней стояли, кто начищал эту медь… Английский дворецкий? Поэт из Массачусетса? Школьный учитель из Огайо?
– Все вы – банда некрофилов! – отрезал Спунер. – О боже! Даже кошка! – Он уставился на Юм‑Юм, гордо вошедшую в комнату с маленькой дохлой мышью.
– Брось эту гадость! – вскричал Квиллер, топая ногой.
Юм‑Юм уронила добычу и скрылась из виду. Журналист подобрал серый трупик на лист бумаги, поспешно отнес в ванную и спустил в унитаз.
Когда Крошка ушел, Квиллер сел за машинку. В доме стояла непривычная тишина: коты прилегли подремать, радио Коббов молчало, Бен пошел куда‑то по своим делам, магазин был закрыт. Услышав звонок в дверь, журналист вздрогнул.
На лестнице стоял мужчина – обычный с виду господин в обычном пальто длиной чуть ниже колен.
– Извините, – сказал он. – Я Холлис Прантц. У меня магазин на этой улице. Я только что услышал грустную новость о старине Коббе.
Квиллер кивнул с должной мрачностью.
– Плохо, что это случилось под Рождество, – продолжил Прантц. – Я слышал, миссис Кобб уехала из города.
– Она поехала на похороны в Кливленд.
– Я вот зачем пришел. Кобб отложил для меня два старых приемника, и я смог бы продать их во время завтрашней вечеринки. Айрис будет довольна, я уверен. Всякая мелочь пригодится в такое время.
Квиллер махнул рукой в сторону магазина:
– Хотите пойти посмотреть?
– О, они не в магазине, они у Си‑Си в комнате.
Журналист погладил усы и сказал:
– Хорошо, идите наверх, – и добавил: – Я помогу вам поискать.
– Не беспокойтесь, я сам. – Прантц побежал наверх через две ступеньки.
– Ну что вы, какое беспокойство! – настаивал Квиллер, стараясь не отстать от антиквара и одновременно разглядеть подошвы его ботинок.
Холлис принялся рыться в шкафах и шкафчиках. Журналист стоял у Прантца за спиной.
– Слушайте, приятель, мне неудобно отнимать у вас время. Я знаю, что вы заняты. Мне говорили, вы пишете статьи в газету.
– Нет проблем, – ответил Квиллер. – Я рад, что могу немного отдохнуть.
Он следил, как глаза антиквара шарили по комнате, то и дело возвращаясь к столу – аптекарскому столу со множеством миниатюрных ящичков. На крышке этой внушительной конструкции находилось несколько оловянных подсвечников, чучело совы, жестяная коробка, стопка конвертов и уставшее от постоянной работы радио.
– Меня интересует, – сказал Прантц, – старая аппаратура: детекторные приемники и тому подобные вещи. Не так‑то легко их найти… Ну, извините за беспокойство.
– Я как‑нибудь зайду посмотрю ваш магазин, – сказал Квиллер, выпроваживая Холлиса из комнаты.
– Конечно! Он немного необычный, но тем и интересен!
Журналист глянул на обувь Прантца:
– Слушайте, вы давно купили эти ботинки? Мне нужны как раз такие.
– Они уже старые, – ответил Прантц. – Я и не помню, где покупал. Ботинки как ботинки.
– Подошвы не скользят?
– Да нет, хотя понемногу начинают стираться.
Антиквар ушел, так почему‑то и не предложив журналисту взглянуть на подошвы, и Квиллер сразу же позвонил Мэри Дакворт:
– Что вы знаете о Холлисе Прантце?
– Немного. Он здесь недавно. Продает старую технику.
– Я обратил внимание на его магазин в первый же день. Больше похож на мастерскую по ремонту телевизоров.
– У Холлиса какие‑то нелепые идеи.
– Насчет чего?
– Теория ускорения устаревания. Честно говоря, я еще не разобралась, то ли он – гений‑пророк, то ли психопат.
– Он был в дружеских отношениях с Коббами?
– Он старается быть в таких отношениях со всеми. Иногда даже слишком. А почему вы интересуетесь Холлисом?
– Прантц только что приходил, пригласил меня в свой магазин, – объяснил журналист. – Кстати, вы никогда не были в особняке Элсворта?
– Нет, но я знаю этот дом. Из песчаника, в итальянском стиле, на Пятнадцатой.
– Вы всегда берете с собой Хеплвайта, когда идете на дело?
– Вы имеете в виду воровство в заброшенных домах? Я никогда этим не занимаюсь. Я имею дело только с английским антиквариатом восемнадцатого века!
Квиллер повесил трубку и поискал взглядом Коко:
– Выходи, старик, есть для тебя задание!
Коко не отвечал, но Юм‑Юм не сводила взгляда с третьей полки книжного шкафа: это означало, что кот уютно устроился за книгами.
Журналист извлек Коко из его укрытия и показал сиамцу специальную шлейку – хитрое переплетение голубых кожаных ремешков и белых шнурков:
– Помнишь, что это такое?
Коко не носил шлейки с того дня ранней осени, когда спас Квиллеру жизнь. Теперь он безропотно дал запрячь себя и застегнуть ремень на пушистом белом животе, несколько возбужденно мурлыкая, с хрипотцой.
– Юм‑Юм останется сторожить дом, – сказал журналист, – а ты немножко поиграешь в полицейскую собаку.
Едва дверь комнаты открылась, Коко, словно заяц, проскакал в конец коридора, юркнул между ножками стула, протиснулся под шкаф, обежал прялку и при этом, разумеется, хитроумнейшим образом запутал длинный шнур, служивший поводком, сам же с интересом принялся обнюхивать злополучный шпиль.
– Очень умный, да? – с издевкой произнес Квиллер и стал распутывать веревку. Через пару минут он подтащил кота, возмущенного бесцеремонным обращением, извивающегося и вопящего, к двери комнаты Кобба.
– Прибыли! Вот здесь мы и будем вести расследование.
Коко обнюхал уголок изношенного восточного ковра и, не найдя, видимо, ничего опасного, ступил на него. Потом, к радости Квиллера, направился прямо к аптекарскому столу, задержавшись только у медного ведерка для угля, полного старых журналов, чтобы почесать себе бок. Затем Коко вспрыгнул на сиденье стула, а оттуда прямо на стол, где принялся водить носом справа налево по конверту со свежим почтовым штемпелем.
– Что‑то интересное? – спросил Квиллер, но это оказался всего лишь счет за телефон.
После этого Коко присел на задние лапы и осмотрел двадцать четыре ящичка с фарфоровыми ручками, выбирая, о какой из них почесать мордочку. Выбрал. Белые клыки лязгнули о белый фарфор, журналист осторожно открыл указанный ящик. В нем оказалась деревянная вставная челюсть. С виноватым видом Квиллер открыл остальные и обнаружил следующее: старые серебряные ложки, ветхие очки, потемневшую бижутерию и несколько волосяных браслетов. Бо́льшая часть ящиков оказалась пустой.
Возле самого носа Квиллера пролетело перышко. Коко, как оказалось, тайком поднялся на полку, возвышавшуюся над столом, и теперь тормошил лапой чучело совы.
– Так вот что ты искал! Я должен был догадаться! – с отвращением сказал журналист. – Слезай! Оставь в покое птицу!
Коко спустился на пол и с гордым видом вышел из комнаты, ведя за собой на поводке Квиллера.
– Ты меня разочаровал, – вздохнул журналист. – У тебя раньше лучше получалось. Давай попробуем на чердаке.
Чердак был оформлен в пасторальном стиле и напоминал деревенский сарай: стены обиты светлыми выцветшими планками и увешаны керосиновыми фонарями, табуретами для доения и старыми сельскохозяйственными принадлежностями. У стойла в углу застыл вол из папье‑маше, реликт мясной лавки девятнадцатого века, а на соломенной подстилке сидела белая курица породы леггорн. Посреди помещения стояли в круг кресла, и Квиллера заинтересовало их состояние. Кресло для гостиной – с сильно покореженной проволокой; резное деревянное – без двух ножек; качалка для веранды – с одним подлокотником и все такое прочее в разных стадиях разрушения. Пока он осматривал этот хлам, Коко готовился прыгнуть на белую наседку.
Квиллер дернул его за поводок.
– Не понимаю, что с тобой случилось! – возмутился он. – Голуби, совы, куры! По‑моему, ты ешь слишком много птицы! Пошли.
Коко поспешил вниз по лестнице и собрался было вернуться домой, куда его нежным мяуканьем звала Юм‑Юм.
– Ну уж нет! У нас есть еще одно дельце. И на этот раз постарайся быть повнимательнее.
В комнате Бена мебель стояла как попало и повсюду валялись вещи сомнительной ценности. На люстре висел длинный вязаный шарф с болтающимися грязными концами, а многочисленные шляпы – в том числе шелковый цилиндр и шапка Санта‑Клауса – были разбросаны по столам, крючкам, стульям и лампам.
Квиллер обнаружил, что его комната и жилище Бена – близнецы, если не считать большого эркера. Прислушиваясь, не открывается ли дверь внизу, журналист осторожно обошел все подсобные помещения. В кухне, как и следовало ожидать, он увидел гору грязной посуды. В гардеробной, до потолка забитой свертками и коробками, он поискал ботинки, но Бен, где бы он ни находился в данную минуту, явно был в них.
– Никаких улик, – сказал Квиллер и стал пробираться к двери. По ходу он вынул свое красное перо из‑за ленты шелкового цилиндра, брошенного на стул. Потом дернул за поводок и заметил коту: – От тебя помощи не дождешься. Было ошибкой заводить тебе подружку. Ты утратил свой талант.
Журналист не обратил внимания, что Коко, по‑беличьи сев на задние лапы, теребит концы длинного шарфа, свисающего с люстры.

Пятнадцать

Когда пришло время собрания в салуне «Развяжись пупок», Квиллер не без труда поднялся на третий этаж. Колено, которое вроде бы немного отошло за день, к вечеру опять разболелось, и хромота снова стала заметной.
Антиквары сидели кружком. Журналист сначала посмотрел на ноги, а не на лица. Все явились в обуви, в которой обычно ходили. Квиллер увидел пару бархатных туфель, одну коричневую кожаную туфлю рядом с загипсованной ногой, мужские ботинки безупречно белого цвета и всевозможные резиновые сапоги и галоши.
Он занял ближайшее свободное место – на церковной скамье с протертыми подушками – и оказался между гипсовой ногой Клатры и костылями Рассела Пэтча.
– Похоже на автобусную остановку возле больницы, – сказала рыжая, покровительственно склонившись к Квиллеру. – Говорят, с вами что‑то случилось?
– Снег упал с крыши.
– Ах, если бы мне не сказали, что вы тоже здесь будете, я бы не притащилась сюда на одной ноге. – Она подмигнула ему и дружески пихнула в бок.
– Как прошли съемки? – спросил Квиллер.
– Этот фотограф, что вы прислали, не человек, а дом!
– Он что‑нибудь разбил?
– Только маленькую пивную кружку.
– Газеты всегда посылают слонов в посудные лавки, – объяснил Квиллер.
Его интересовали подошвы, но никто из собравшихся даже ногу на ногу не закинул. Тогда журналист повернулся к Расселу Пэтчу:
– Красивые у вас туфли. Где вам удалось найти такие белые?
– Пришлось сшить на заказ, – ответил молодой человек, вытягивая здоровую ногу, чтобы выгоднее представить свою обувь.
– Надо же! Даже подошвы белые! – удивился Квиллер, рассматривая бороздки на них и удовлетворенно гладя усы. – Наверное, костыли сильно мешают, когда дело доходит до заброшенных домов?
– Справляюсь, да и недолго осталось ковылять на них.
– Раздобыли что‑нибудь в доме Элсворта?
– Нет, этот я пропустил. Кухонные шкафы сняли раньше, чем я добрался дотуда, а меня интересует только это.
«Ложь, – подумал Квиллер. – Все эти антиквары лгут. Все они лицедеи, не способные отличить реальности от фантазии». Но вслух сказал:
– А зачем вам кухонные шкафы?
– Самые старые удобно использовать для установки стереосистем, нужно лишь придать им провинциальный стиль. У меня самого целая стена таких шкафов с электронной начинкой тысяч на двадцать. Тридцать шесть колонок. Вы любите музыку? У меня на пленках есть всё. Оперы, симфонии, камерная, классическая, джаз…
– Должно быть, неплохое капиталовложение, – предположил Квиллер, насторожившись: парень явно богат и не скрывает этого.
– Еще бы! Приходите как‑нибудь вечерком. Я живу прямо над магазином.
– Здание принадлежит вам?
– В общем, да. Я снял его на время, но пришлось внести столько полезных изменений – то есть мне с другом, – что дешевле оказалось купить дом.
Когда появилась Мэри Дакворт в голубой короткой юбке в клетку, Квиллер забыл о расследовании. Мэри уселась на кухонный стул времен Уоррена Хардинга и скрестила длинные изящные ноги. Журналист в первый раз увидел ее колени. Он считал себя знатоком коленей, а эти были хороши по всем статьям: аккуратные, красивой формы и в высшей степени соответствующие своему назначению, причем с обеих сторон коленных чашечек тянулись вертикальные впадинки, от которых Квиллеровы усы зашевелились.
– О боже! Она здесь! – услышал он над ухом хрипловатый голос. – Не подпускайте ее ко мне, ладно? Она может сломать вторую! – Пышная грудь рыжей вздымалась от негодования. – Знаете, она специально уронила мне на ногу садовую урну из цельного железа.
– Мэри?!
– Эта женщина, – проговорила Клатра сквозь зубы, – способна на все! Мечтаю, чтоб она убралась из Хламтауна! И магазин ее здесь не к месту. Дорогие «изысканные» вещи портят бизнес всем остальным.
Неожиданно раздались аплодисменты – Бен Николас, игравший внизу роль швейцара, эффектно появился в своей адмиральской треуголке. Собрание началось.
Сильвия Катценхайд изложила последние планы городских властей насчет благотворительной вечеринки.
– Город для праздника отгородит четыре квартала, – сообщила она, – и украсит столбы пластмассовыми ангелами. Рождественские у них уже кончились, но осталось немного с прошлой Пасхи, довольно симпатичных. Исполнителей праздничных песен обеспечит Клуб управления водопроводами и канализацией.
Квиллер спросил:
– Нельзя ли открыть во время праздника магазин Коббов? Будет грустно, если миссис Кобб лишится дополнительного дохода. Я сам с удовольствием поработаю там пару часов.
Клатра сжала его руку и сказала:
– Вы просто киска! Мы тоже поможем – я и мои сестры. Будем дежурить по очереди.
Поступило предложение послать цветы на похороны, но только начали собирать деньги, как этажом ниже раздался оглушительный шум. Поп‑музыка – резкая, громкая, ошеломляющая. Несколько секунд все слушали, изумленно открыв рты, потом разом заговорили:
– Что это?
– Радио?
– Кто там?
– Никого!
– Откуда это?
– Внизу кто‑то есть?
– Кто бы это мог быть?
– И как они забрались?
– Парадная дверь заперта, верно?
Квиллер вскочил первым:
– Пойдемте посмотрим.
Он схватил деревянную кувалду, висевшую на стене, и, прихрамывая, направился вниз по узкой лестнице. За ним последовали Рассел на костылях и Бен с вилами в руках.
Звук доносился из комнаты Кобба. Дверь оказалась открытой. В комнате было темно.
Квиллер протянул руку, нащупал на стене выключатель, вспыхнул свет.
– Кто здесь? – грозно крикнул журналист.
Ему не ответили. Музыка гремела из маленького приемника на аптекарском столе.
Трое мужчин стали обыскивать комнату, Квиллер отметил про себя, что Бен вошел последним.
В помещении никого не обнаружили.
– Может быть, в приемнике автоматический таймер? – предположил Расс.
– Нет здесь таймера, – сказал журналист, выключая маленького нарушителя тишины. Взглянув на стол, он нахмурился. Бумаги были разбросаны. Стакан для карандашей перевернут. На полу валялись счет за телефон, адресная книга и серое перышко.
Когда они вышли из комнаты Кобба, женщины начали с опаской спускаться с третьего этажа.
– Все спокойно? – волновались они.
Клатра спросила:
– Если это человек, то куда он делся?
– Что это было? Кто‑нибудь знает, что это было?
– Дурацкое радио, – ответил Расс. – Оно само включилось.
– Как оно могло само?..
– Не знаю, – ответил Квиллер.
Но он знал.
Собрание разошлось. Бен отправился в «Львиный хвост», а журналист открыл дверь своей комнаты и поискал взглядом котов. Юм‑Юм сидела на холодильнике, с ясными глазами и настороженными ушами – и те и другие были чуточку великоваты для ее заостренной мордочки. Коко жадно глотал воду, распластав хвост по полу – как всегда, когда страдал от жажды.
– Ладно, Коко, – сказал Квиллер. – Как ты это сделал? Ты что, спелся с Матильдой?
Кончик хвоста легонько шлепнул по полу, но хозяин хвоста продолжал жадно лакать.
Квиллер задумчиво обошел свое жилище. Конечно, Коко может повернуть ручку радио, потершись о нее твердым маленьким подбородком, но как этот пушистый Гудини пробрался в комнату Коббов? Журналист отодвинул кровать, но прохода не обнаружил. Он попытался найти в ванной какой‑нибудь люк (водопроводчики начала века очень увлекались люками), но не увидел там ничего похожего. На кухне имелась форточка, выходившая в коридор и предназначенная, по‑видимому, для вентиляции; с холодильника на нее не трудно вспрыгнуть, но на форточке висел замок.
Зазвонил телефон.
– Квилл, – послышался приятный голос Мэри, – вы делаете что‑нибудь с вашим коленом? По‑моему, сегодня вечером оно у вас сильно болело.
– Я прикладывал холодные компрессы, пока не спала опухоль.
– Что вам нужно сейчас, так это инфракрасная лампа. Позвольте предложить мою.
– Я был бы благодарен, – ответил он. – Да, я был бы очень благодарен.
Готовясь к встрече с лампой, Квиллер надел спортивного вида шорты, неплохо выглядевшие прошлым летом на загородных пикниках, и полюбовался собой в большом зеркале на двери гардеробной, втягивая живот и выпячивая грудь. Он всегда думал, что ему пошла бы шотландская юбка. Ноги прямые, крепкие, мускулистые и умеренно волосатые – вид достаточно мужественный, но не зоологический. Припухлость вокруг левого колена, портившая всю красоту, к радости журналиста, почти исчезла.
Квиллер сказал котам:
– Ко мне придет дама, и я хочу, ребята, чтобы вы вели себя немного сдержаннее. Никаких шумных потасовок, никакой беготни, никаких вольностей!
Коко прищурил глаза и приподнял усы, как будто понимающе улыбался. Юм‑Юм продемонстрировала свое равнодушие тем, что принялась разглаживать белоснежную шерстку на груди.
Когда пришла Мэри с корзинкой в руках, Коко с безопасного расстояния смерил ее оценивающим взглядом.
– Он не очень‑то рад, – заметила мисс Дакворт. – Но в этот раз ведет себя поприличней.
– Он привыкнет к вам, – заверил Квиллер.
В корзине, кроме лампы, оказались домашний фруктовый кекс и кофеварка. Мэри включила миниатюрную серебристую машину в розетку на кухне, пристроила лампу над коленом Квиллера и села в плетеную качалку. Грубая вещь сразу приобрела изящные очертания и естественную элегантность, журналист даже удивился, почему он раньше считал это кресло уродливым.
– У вас есть предположения насчет какофонии в комнате Кобба? – спросила она.
– Еще одна нелепость из тех, которые вечно происходят в этом доме… Кстати, почему Холлис Прантц не пришел на собрание?
– Половина антикваров не пришла. Они, вероятно, догадались, что тут будут собирать деньги на цветы.
– Прантц был тут сегодня днем. И искал какие‑то старые приемники, которые Кобб якобы должен был ему оставить – так он сказал. Вы думаете, это правда?
– О, конечно! Антиквары большую часть денег зарабатывают, перепродавая товар друг другу… Колену тепло? Лампа не слишком близко?
Бульканье и шипение на кухне возвестило, что кофе готов. Новые звуки испугали Юм‑Юм, и она забилась в угол, а бесстрашный Коко счел своим долгом проследовать на кухню и расследовать происшествие. Квиллер объяснил:
– Коко самоуверен, а Юм‑Юм трусовата, как все кошки. Подозревая опасность, она предпочитает спрятаться. Она, если так можно сказать, кошка из кошек: сидит на коленях, ловит мышей – делает все, что им положено.
– Я никогда не держала котов, – сказала Мэри, разливая кофе по маленьким чашечкам и добавляя в напиток немного лимонной цедры. – Но я наблюдала за их грациозными движениями, когда занималась танцами.
– Никто не может «держать» котов, – поправил он ее. – Вы скорее делите с ними жилье на основе равноправия и взаимоуважения… Хотя котам каким‑то образом всегда удается взять верх. Особенно сиамским.
– Да, некоторые животные почти как люди… Пожалуйста, попробуйте кекс, Квилл.
Он надкусил темный, влажный, таинственный, ароматный кусок кекса.
– Коко больше чем человек. Он обладает шестым чувством. Похоже, у него есть доступ к информации, которую мы не можем собрать, не затратив больших усилий.
Квиллер по‑прежнему верил в это, хотя червь сомнения успел‑таки прокрасться в его душу.
Мэри повернулась поглядеть на столь замечательное животное. Коко сидел, задрав ногу, и вылизывал основание хвоста. Не убирая розового языка, он встретил восхищенный взгляд мисс Дакворт нахальными глазами. Потом, завершив омовение, перешел к ритуалу затачивания когтей: вспрыгнул на кровать, поднялся на задние лапы и начал царапать стену там, где книжные страницы были наклеены внахлест и уголки соблазнительно отклеивались.
– Нельзя! Прочь! Брысь! – закричал на него хозяин. Коко подчинился, но не раньше, чем удовлетворился состоянием своих конечностей.
Квиллер продолжил объяснения:
– Коко когда‑то дали словарь для заточки когтей, и теперь он думает, что можно использовать для педикюра любую печатную страницу. Иногда у меня появляется уверенность, что он умеет читать. Однажды с помощью словаря он помог мне раскрыть серию мошенничеств с произведениями искусства.
– Вы не шутите?
– Ни капли… Скажите, в вашем деле много обмана?
– Не у нас. Разве только недобросовестный антиквар всунет профану чиппендейл девятнадцатого века за восемнадцатый или какой‑нибудь художник намалюет на старом холсте что‑то простенькое и выдаст за ранний американский примитив… О более крупных подделках я не слыхала… Как вам нравится фруктовый кекс? Его испек один из моих покупателей, Роберт Маус.
– Адвокат?
– Вы его знаете? Он превосходно готовит.
– Это не он ли был поверенным Энди? Слишком известная личность для мелких хламтаунских дел, – заметил Квиллер.
– Роберт – увлеченный коллекционер и мой друг. Он представлял Энди из любезности.
– А как служитель закона он не интересовался так называемым несчастным случаем с клиентом?
Мэри взглянула озадаченно:
– Вы все еще занимаетесь этим?
Квиллер решил быть искренним. Он устал слушать о превосходных качествах Энди от всех женщин Хламтауна.
– Вы знаете, что именно Энди вызвал полицию, когда Кобб в очередной раз пошел обчищать дом?
– Нет, не могу поверить…
– Но почему он настучал на Кобба, а не на Расса или каких‑нибудь других антикваров? У него был зуб на Кобба?
– Я не…
– Возможно, Энди даже угрожал Коббу – угрожал, что расскажет Айрис о его побочных связях. Мне неприятно говорить это, Мэри, но ваш покойный друг Энди совал нос не в свои дела. Или преследовал своекорыстные цели, расценив визиты Кобба к Клатре как вторжение на чужую территорию.
Мэри покраснела:
– Так вы и об этом узнали!
– Извините, – ответил Квиллер. – Я не хотел вас смутить.
Она пожала плечами, причем очень привлекательно:
– Я знала, что Гланц встречается с Клатрой. Из‑за этого мы и поссорились в ту ночь, когда он погиб. Мы с Энди не были по‑настоящему привязаны друг к другу. У нас было взаимопонимание, даже не взаимопонимание, скорее договор. Но, боюсь, я стала предъявлять на Энди слишком большие права. – Она протянула руку и выключила лампу. – Ваше колено уже достаточно прогрелось. Как ощущение?
– Лучше. Гораздо лучше. – Квиллер начал набивать трубку. – Когда Энди вышел от вас в тот вечер, чтобы встретиться с покупателями, какой он пошел дорогой?
– Через заднюю дверь, по улице – к черному входу в свой магазин.
– Вы пошли к нему той же дорогой? Никого не видели на улице?
Мэри метнула на Квиллера быстрый взгляд:
– Кажется, нет. Может, там и был кто‑нибудь из обитателей меблированных комнат, но они скользят по улице, точно привидения.
– Сколько времени прошло с ухода Энди?
Она заколебалась:
– Ну… Где‑то около часа… Еще кекса, Квилл?
– Спасибо. За это время покупатели могли прийти, обнаружить, что парадная дверь заперта, и уйти – не подозревая, что в задней комнате лежит труп. До их прихода кто‑то мог последовать за Энди через черный ход – тот, кто видел, как он вернулся от вас… Давайте посмотрим, сколько зданий между вашим домом и магазином Энди.
– Дом Расса, магазин всяких мелочей, потом мой дом, а потом меблированные комнаты, где магазин Бена.
– Кстати, последний и ваш собственный – они похожи на тот дом, где магазин Энди, верно? – спросил Квиллер. – Только поуже, да?
– Вы очень наблюдательны. Все три построены одним семейством.
– Я знаю, что Расс живет над своей мастерской. А кто живет с ним вместе? Тоже антиквар?
– Нет. Стэнли – парикмахер.
– Интересно, откуда у Расса столько денег? Дом принадлежит ему, он ходит в туфлях, сшитых на заказ, имеет аудиоаппаратуру стоимостью двадцать тысяч долларов, держит белый «ягуар»… У него что, полоса везения? А считал ли Энди его кристально честным?
Может, он собирался шантажировать Расса?.. Откуда же все‑таки у Пэтча такие доходы? Побочная работа?
– Могу сказать только одно: работает он много. Иногда я слышу шум его станка и в три часа ночи.
– Интересно… – Квиллер замолчал, разжигая трубку. – Интересно, почему Расс мне сегодня солгал. Я спросил его, был ли он в доме Элворта, он ответил – нет. А я могу поклясться: костыли и белые туфли там побывали!
– Антиквары очень чувствительны, когда разговор касается источника прибыли, – объяснила Мэри. – Считается плохим тоном спрашивать, где человек приобрел ту или иную вещь, и если вам вообще ответят, то никто не обязан говорить правду. Рассказывать же о сокровищах на бабушкином чердаке считается и вовсе непозволительным.
– Замечательно! И кто же устанавливает эти правила?
Мэри снисходительно улыбнулась. Квиллер нашел улыбку очаровательной.
– Тот же, кто дает газетчикам право вторгаться в личную жизнь граждан.
– Один – ноль в вашу пользу.
Они посмотрели друг на друга с явной симпатией:
– Да, я говорила вам, что нашла двадцать долларов?
– Везет же некоторым! – воскликнул он. – Где вы их нашли?
– В кармане свитера, того, что был на мне в ту ночь. Свитер запачкался в крови, я свернула его и запихнула в шкаф. На днях женщина, которая у меня убирает, вытащила свитер, чтобы постирать, и обнаружила в нем двадцать долларов. Только тогда я и вспомнила…
– Что именно?
– Что я нашла купюру в мастерской Энди.
– Вы хотите сказать, что нашли деньги на месте происшествия? И подобрали их? Неужели вы не понимаете, что скрыли улику?
Мэри пожала плечами с очаровательно виноватым видом:
– Я все‑таки дочь банкира.
– Купюра была сложена?
Она кивнула.
– Каким образом?
– Вдоль, а потом пополам.
– Энди так складывал деньги?
– Нет, у него был бумажник.
Квиллер неожиданно повернулся:
– Коко, отойди от этой лампы!
Кот, тайком забравшись на столик, терся мордой о выключатель светильника, расписанного розами. И тут Квиллера озарило; он пригладил усы мундштуком.
– Мэри, кто были те люди, которые приходили посмотреть на лампу… на люстру?
– Не знаю. Энди просто сказал, что женщина из пригорода приведет мужа.
Журналист наклонился к девушке:
– Мэри, если Энди снимал люстру с потолка, выходит, покупатели ее уже одобрили! Энди снимал ее, чтобы они могли забрать товар! Неужели вы не понимаете? Если это был несчастный случай, он произошел на глазах у супружеской пары из пригорода! Почему они не вызвали полицию? Кто они? Были ли они там вообще? А если нет, то кто?
Мэри снова выглядела виноватой.
– Наверное, можно вам признаться – теперь… Я ходила к Энди два раза. Когда я пришла в первый раз, он был не один…
– Вы узнали этого человека?
– Да, но я боялась говорить…
– Кого вы там видели, Мэри?
– Энди и Си‑Си. Они спорили. Поэтому и боялась: вдруг Си‑Си заметил меня? Вы не представляете себе, какое облегчение я испытала, когда этим утром услышала о его смерти. Я знаю, так нельзя даже думать, но…
– Вы боялись его? Почему?
– Как вам сказать… После той ночи и начались таинственные телефонные звонки.
– Так я и знал! Я знал, что тот ночной звонок не случайность! Как часто…
– Где‑то раз в неделю – всегда один и тот же голос, явно искаженный. Звучал как театральный шепот – хриплый, задыхающийся.
– И что говорили?
– Всегда что‑то глупое и мелодраматичное. Туманные намеки на смерть Энди. Туманные предсказания опасности. Теперь, когда Си‑Си нет, я уверена, что звонки прекратятся.
– Не будьте так уверены. Той ночью в мастерской Энди находился еще один человек – тот, кому принадлежали ваши сложенные двадцать долларов… Интересно, а как складывает деньги Бен Николас?
– Квилл…
– А женщина стала бы складывать банкноты вдоль?
– Квилл, – без улыбки произнесла она, – вы ведь это не серьезно? – И, твердо посмотрев журналисту в глаза, добавила: – Я не хочу, чтобы смерть Энди стала предметом сенсации и разбирательства.
– Почему вы этого не хотите?
Мэри отвела взгляд:
– Предположим, вы продолжите расследование… И предположим, что это убийство… Тогда вы сообщите об этом полиции, правда?
– Конечно.
– Будет суд.
Квиллер кивнул.
– И раз тело нашла я, мне придется выступать свидетелем. И тогда – конец! – Она соскользнула с качалки и встала на колени рядом с ним. – Квилл, это будет конец всему, ради чего я живу! Газеты… Отец… Ты не знаешь, что произойдет!
Квиллер выпустил из рук трубку, и она со стуком упала на пол. Журналист всмотрелся в лицо девушки.
– Я не хочу газетной шумихи, – продолжала она. – Ты не знаешь, что значит имя для моего отца! А ведь будет скандал! Оставь все как есть, – умоляла Мэри. – Энди больше нет. Никто не вернет его. Не копайся больше в этой кровавой истории, Квилл. Пожалуйста! – Она взяла журналиста за руки, не сводя с него расширенных умоляющих глаз. – Пожалуйста, сделай это для меня.
Она склонила голову к его руке и потерлась щекой о тыльную сторону его ладони, Квиллер быстро приблизил ее лицо к своему.
– Пожалуйста, Квилл, скажи мне, что бросишь это дело.
– Мэри, я не…
– Квилл, прошу тебя, пообещай…
Ее губы были совсем близко. Секунду они оба не дышали. Время остановилось. И тут раздалось:
– Гррроуррр… йооуууу!
Потом шипение:
– Ххххххх!
– Гррроуррр! Оуф!
– Коко!!! – закричал мужчина.
– Ак‑ак‑ак‑ак‑ак‑ак!
– Юм‑Юм!!!
– ГРРРРР!!!
– Коко, перестань сейчас же!

Шестнадцать

Ночью Квиллеру снился Ниагарский водопад, и, когда шум падающей воды окончательно разбудил его, он в замешательстве посмотрел по сторонам. Ревел поток, стремительный, бурный. Потом со вздохами и стонами вода остановилась.
Квиллер сел в кровати‑лебеде и прислушался. Через некоторое время шум послышался снова, но не такой оглушительный, как во сне: быстрый шумящий водоворот, всхрап, дрожащий стон, несколько последних всхлипываний – и тишина.
Постепенно в одурманенный дремотой мозг проникла догадка: канализация! Старая канализация в старом доме! Но почему она работает посреди ночи? Квиллер заковылял в ванную.
Он включил свет. На краю ванны в стиле барокко, балансируя, стоял Коко и держал лапу на фарфоровом рычаге старомодного сливного бачка, не сводя пристального близорукого взгляда с хлещущей воды. Юм‑Юм сидела в мраморной раковине и щурилась от внезапно вспыхнувшего света. Коко еще раз нажал на рычаг и зачарованно стал смотреть, как вода бурлит, хрипит, клокочет и, наконец, иссякает.
– Ах ты мартышка! – сказал Квиллер. – Научился пользоваться ватерклозетом?
Он и сердился за прерванный сон, и гордился способностями кота в области механики. Журналист вытащил пронзительно вопившего и извивавшегося Коко из ванной и бросил его на подушки кресла.
– Зачем ты это делал? Оживлял мышь Юм‑Юм?
Коко торопливо вылизывал взлохмаченную шерсть, словно ее осквернили чем‑то неописуемо мерзким.
По зимнему небу крался угрожающий желто‑серый рассвет; природа изобретала новые способы ведения войны. Открывая для котов банку фарша из моллюсков, Квиллер планировал свой день. Во‑первых, он хотел узнать, как Бен Николас складывает купюры. Во‑вторых, весьма любопытно, как красное перышко перекочевало с твидовой шляпы на шелковый цилиндр. Квиллер спросил об этом Коко, но тот только сощурил один глаз. Что касается снежной лавины, то он уже обсудил это с Мэри, и у нее нашлось правдоподобное объяснение: в мансарде над магазином Бена расположены меблирашки, и там, естественно, включено отопление, вот почему снег сошел раньше, чем везде.
Вчера он чуть было не пообещал Мэри прекратить свое неофициальное расследование. Просто не успел – отвлек кошачий концерт. Потом, успокоившись, он сказал: «Доверься мне. Я не сделаю ничего, что причинит тебе боль». И она опять оживилась. В общем, все было прекрасно. Мэри даже приняла его приглашение на вечеринку, но сказала, что пойдет в пресс‑клуб как мисс Даксбери – а не Мэри Дакворт, антиквар, – потому что журналисты узнают ее.
Однако перед Квиллером по‑прежнему стояла дилемма. Оставить расследование – значит уклониться от выполнения того, что он считал своим долгом, продолжить – значит причинить вред Хламтауну, а этот нелюбимый пасынок городского совета нуждался в защитнике, а не противнике.
Ко времени открытия магазинов и выходу Квиллера из дому природа изобрела‑таки еще одну военную хитрость: сырость, сырость, пробиравшую до костей. Она плюхнулась на Хламтаун, словно заплесневевшая тряпка для мытья посуды.
Сначала журналист решил посетить лавку Бена, но магазин был закрыт.
Тогда Квиллер направился в «Антик‑технику», и не зря: за все время пребывания журналиста в Хламтауне тот впервые оказался открыт. Когда посетитель вошел, из склада, расположенного в задней части дома, широко шагая, появился Холлис Прантц, одетый довольно мрачно, с малярной кистью в руках.
– Покрываю лаком выставочные шкафы, – объяснил он. – Готовлюсь к завтрашнему дню.
– Я не хочу отрывать вас от работы, – сказал Квиллер, с удивлением рассматривая магазин.
Он увидел кинескопы от телевизоров пятнадцатилетней давности, старые платы ручной пайки, доисторические радиодетали и старомодные генераторы автомобилей тридцатых годов.
– Скажите, – произнес Квиллер. – Вы этим зарабатываете на жизнь?
– Никто не зарабатывает на жизнь только антиквариатом. Всем необходим еще какой‑нибудь источник доходов.
– Или питайся акридами, – пошутил журналист.
– По счастью, у меня есть кой‑какая недвижимость, я сдаю ее и работаю вполсилы. В прошлом году у меня были проблемы с сердцем, я стараюсь не перенапрягаться.
– Вы молоды для проблем с сердцем.
Квиллер решил, что продавцу не больше сорока пяти.
– Лучше все‑таки поберечься. Я думаю, у Кобба прихватило сердечко, когда он обчищал тот дом. И – конец. Для человека его возраста это слишком тяжелая работа.
– А чем вы занимались прежде?
– Малярным делом, оклейкой стен. – Прантц сказал это почти извиняющимся тоном. – Не очень‑то интересное дело. Зато мой магазин мне здорово по душе.
– И кто подбросил вам идею насчет допотопной механики?
– Подождите, я положу кисть. – Через мгновение Прантц вернулся со старым конторским стулом с прямой спинкой: – Вот. Садитесь.
Квиллер сел и стал рассматривать развороченные внутренности допотопной пишущей машинки.
– Вам придется потрудиться, чтобы убедить меня, будто этот хлам кому‑то нужен, – сказал он.
Холлис улыбнулся:
– Что ж, я постараюсь. Нынче люди собирают что угодно – хороших вещей мало. Из источенных червями столбов делают подставки для ламп. Вставляют в рамки плакаты двадцатилетней давности. Так почему бы не сохранить остатки ранней автомобильной и радиотехнической промышленности? – Прантц заговорил конфиденциальным тоном: – Я работаю над одной теорией, в основе которой лежит феномен нашего времени, – теорией ускорения устаревания. Тут суть вот в чем. Чем скорее предмет выходит из употребления, тем быстрее он возвращается как предмет коллекционирования. Раньше на этот процесс требовалось лет сто. Теперь – тридцать. Я намереваюсь ускорить его, довести до двадцати или даже пятнадцати… Только не записывайте, – поспешно добавил Холлис. – Это все еще на стадии обдумывания. Не продавайте идею раньше времени.
Квиллер вышел от Прантца и съежился от холода. Он разменял у антиквара пять долларов – банкнотами, сложенными поперек, – но что‑то в Холлисе все‑таки было фальшивым.
– Мистер Квиллер! Мистер Квиллер! – Кто‑то догонял его.
Журналист обернулся, и тут же в его объятиях оказались коричневый вельвет, мех опоссума, тетрадки и развевающиеся светлые волосы.
Ив, младшая из трех сестричек, совсем запыхалась.
– Только что с автобуса, – выдохнула она. – А вы к нам?
– Нет, к миссис Макгаффи.
– Не ходите туда! «Миссис Макгаффи чертовски напыщенная!» – так говорит Клатра.
– Дела есть дела, Ив. А ты уже подготовилась к Рождеству?
– Еще как! Мне на праздник подарят мольберт! Настоящий мольберт!
– Хорошо, что я тебя встретил, – сказал Квиллер. – Я бы хотел украсить комнату, но у меня нет твоего вкуса. Да еще это колено…
– Я с радостью помогу. Вам елку, по старинке, или что‑нибудь более современное?
– Елка проживет у меня не больше трех минут… У меня коты, и они почти все время проводят в полете. Но я подумал, что мог бы купить у Ломбардо хвойные гирлянды…
– Отлично! Только забегу к сестрам, а потом сразу к вам.
Когда Ив пришла к Квиллеру, посреди комнаты уже лежали кедровые гирлянды за десять долларов; Коко и Юм‑Юм обходили их с опаской.
При виде светловолосой гостьи кошка исчезла в неизвестном направлении, а кот остался, чтобы пристально и недоверчиво наблюдать за Ив.
Для начала Квиллер предложил девушке лимонад, и она села в плетеное кресло‑качалку – прямые светлые волосы, словно капюшон, окутали ее лицо. Разговаривая, Ив то надувала детские губки, то поджимала их, то очаровательно улыбалась.
Квиллер спросил:
– Откуда у вас всех троих такие необычные имена?
– А вы не знаете? Это разные виды художественного стекла. Моя мать была без ума от модерна. А я предпочла бы зваться Ким или Лесли. Когда мне исполнится восемнадцать, я сменю имя и перееду в Париж, чтобы изучать живопись. То есть когда я получу деньги, которые оставила мне мать, если сестры еще не все потратили, – нахмурившись, уточнила Ив. – Они по закону мои опекунши.
– Похоже, вам очень весело вместе.
Ив заколебалась:
– Не очень. Они довольно дурно со мной обращаются. Клатра вмешивается в мою личную жизнь, а Амберина пытается подавить мои способности. Она хочет, чтобы я изучала бухгалтерское дело, или медицину, или еще что‑нибудь такое… занудное.
– А кто делает тебе этот великолепный подарок?
– Какой?
– Мольберт.
– А! Ну… вообще‑то Том. Это муж Амберины. Он просто лапочка. Мне кажется, он тайно в меня влюблен. Только никому не говорите!
– Конечно, не скажу. Я польщен, – поклонился Квиллер, – что ты удостаиваешь меня своим доверием. А как ты относишься ко всем этим несчастным случаям в Хламтауне? Такие ли они «случайные», как кажутся?
– Клатра говорит, что Дракониха специально уронила ту штуку ей на ногу. Сестра хочет предъявить Мэри иск на пять тысяч долларов! Дикие деньги!
– Астрономическая цифра, – согласился журналист. – А две последние смерти?
– Бедный Си‑Си! Он был занудой, но мне его жаль. Жена ни в грош его не ставила. Вы знаете, она убила своего первого мужа? Конечно, никто этого так и не доказал.
– А Энди? Ты знала Энди?
– Он был просто прелесть. Я с ума по нему сходила. Ужасная смерть, правда?
– Как ты думаешь, может быть, его убили?
Глаза Ив расширились от восторга.
– Может, Дракониха…
– Но Мэри Дакворт была в Энди влюблена! Она бы такого не сделала.
Девушка немного подумала.
– Она не могла быть в него влюблена, – объявила она. – Она ведьма! Так говорит Клатра. А всем известно: ведьмы не влюбляются.
– Надо сказать, у вас в Хламтауне богатая коллекция человеческих характеров. А что ты знаешь о Расселе Пэтче?
– Мне он нравился, пока не покрасился. Мне кажется, Пэтч ввязался в какую‑то аферу… Не знаю…
– А тот, который живет вместе с ним?
– Стэн – парикмахер из района небоскребов. Знаете, там живут все богатые вдовы и содержанки. Они рассказывают Стэну свои секреты и дарят ему сказочные подарки. Клатра тоже красит волосы у Стэна. Она делает вид, будто они натуральные, но видели бы вы, какие седые патлы у нее отрастают!
– А Сильвия Катценхайд живет в том же доме, верно?
Девушка кивнула и задумалась.
– Клатра говорит, что из Сильвии вышла бы отличная шантажистка. Собрала компромат на каждого.
– В том числе на Бена Николаса и Холлиса Прантца?
– Не знаю. – Ив задумчиво потягивала лимонад. – Но мне кажется, что Бен – наркоман. А насчет второго я еще не решила. Наверное, он какой‑нибудь извращенец.
Позже, когда над камином были повешены гирлянды и Ив ушла, Квиллер сказал Коко:
– Устами младенцев глаголят самые страшные истины!
Импровизированный допрос обошелся в десять долларов, а гирлянды только подчеркивали гнусность злой старухи на портрете. Журналист решил заменить его на герб Макинтошей, как только представится возможность.
Перед тем как отправиться в газету, чтобы сдать материал, Квиллер позвонил в пару мест и напросился в гости. Клатре он сказал, что хотел бы посмотреть, как живут антиквары, которые коллекционируют домашнюю утварь. А Расселу Пэтчу сообщил, что у него есть сиамский кот, обожающий музыку. Встретив же Бена, он намекнул ему, что не прочь попробовать, каково это – обчищать старые дома, а заодно попросил его разменять пятидолларовую купюру.
– Увы, – отвечал Бен, – если бы мы могли разменять пятерку, мы оставили бы наше проклятое дело.
Днем Квиллер зашел в отдел «подвалов» «Дневного прибоя», где ровными рядами стояли современные удобные металлические столы, всегда казавшиеся ему такими аккуратными и спокойными, и неожиданно понял, что эта обстановка холодна, стерильна, однообразна и лишена оригинальности.
Арчи Райкер сказал:
– Как тебе статья об аукционе в сегодняшнем номере? Боссу понравилось.
– Целая полоса! Это превзошло все мои ожидания! – ответил Квиллер, бросая на стол еще одну порцию листов, напечатанных через два интервала. – Вторая часть, завтра будет еще. Утром я взял интервью у человека, который продает какой‑то странный хлам под названием «антик‑техника».
– Рози говорила мне о нем. Он в Хламтауне недавно.
– Он или сумасшедший, или обманщик. Скорее второе. Утверждает, что у него слабое сердце, а сам сигает по лестнице вверх через две ступеньки! В Хламтауне вообще многие ведут себя подозрительно.
– Не распыляйся, – посоветовал Райкер. – Сосредоточься на работе.
– Ну же, Арчи! Я же раскопал интереснейшие подробности насчет гибели Энди Гланца! Есть и кое‑какие соображения по поводу смерти Кобба.
– Ради бога, Квилл! Полиция признала, что это несчастные случаи, вот и оставили как есть!
– Чрезвычайно подозрительные несчастные случаи. Все в Хламтауне просто из кожи вон лезут, доказывая, что это несчастные случаи! Слишком уж стараются.
– И я их понимаю, – ответил Райкер. – Если Хламтаун заработает репутацию опасного района, покупатели будут сидеть по домам… Слушай, мне надо сверстать еще пять страниц. Я не могу спорить с тобой весь день.
– Если совершено преступление, оно должно быть раскрыто, – настаивал Квиллер.
– Ладно, – сказал Райкер. – Хочешь расследовать – пожалуйста. В свободное от работы время. И подожди до Рождества. Твои статьи об антиквариате идут неплохо, и у тебя есть шанс завоевать первую премию.
К тому времени, когда Квиллер вернулся в Хламтаун, Ив пустила слух, что он – частный детектив с двумя злобными сиамскими котами, обученными нападать.
– Это так? – поинтересовался молодой человек с бакенбардами в лавке «Бабушкин сундук».
– Это правда? – спросила владелица магазина под вывеской «Только кресла».
– К сожалению, нет, – ответил Квиллер. – Я всего лишь газетчик, который выполняет отнюдь не романтическую работу.
Хозяйка прикрыла глаза:
– Я представляю вас йоркширским виндзорским креслом. Каждый человек напоминает какое‑то кресло. Вот это маленькое изящное шератоновское – балерина. Тот английский чиппендейл очень похож на моего домовладельца. А вы – йоркширское виндзорское. Только задумайтесь об этом на минутку, и все ваши друзья превратятся в кресла.
После сомнительных теорий Прантца, предположений Ив и речей о людях‑креслах Квиллер почувствовал некоторое облегчение при знакомстве с миссис Макгаффи. Она показалась ему человеком разумным, несмотря на странное название магазина. Но и последнее хозяйка вполне разумно объяснила:
– Это все старинные деревянные сосуды. Ноггин – с ручкой, как чашка. Пиггин похож на ковш. Феркин использовали для хранения продуктов.
– Откуда вы знаете?
– Из книг. Когда нет покупателей, я сижу здесь и читаю. Хорошая работа для школьной учительницы на пенсии. Если вам нужна литература по истории Америки или антиквариату, только попросите.
– А у вас есть что‑нибудь о Хламтауне? Меня особенно интересует особняк Коббов.
– Самый значительный дом на нашей улице! Построен в 1855 году Уильямом Тауном Спенсером, известным аболиционистом. У Уильяма было два младших брата, Джеймс и Филипп, которые построили рядом такие же здания, только поменьше размером. Кроме того, у него была незамужняя сестра Матильда, слепая от рождения. Погибла в тридцать два года, упав с лестницы в доме брата.
Она говорила с уверенностью, импонировавшей Квиллеру. Он был по горло сыт слухами и путаными псевдоидеями.
– Я заметил, что жители Хламтауна склонны падать – и при этом погибать, – сказал он. – Странно, что это началось еще тогда.
Женщина печально покачала головой:
– Бедная миссис Кобб! Сможет ли она держать магазин одна, без мужа?
– Кажется, что Си‑Си был своего рода живым огнем Хламтауна.
– Возможно, и так… Но если честно, я терпеть не могла этого человека. Он был ужасно невоспитан! Нельзя так вести себя в цивилизованном обществе. По‑моему, настоящей потерей для нас стала гибель Эндрю Гланца. Прекрасный юноша, такой многообещающий и настоящий ученый! У меня есть право говорить о нем с гордостью, поскольку именно я научила Энди читать двадцать пять лет назад на севере штата, в Бойервиле. Ах, он был таким смышленым парнишкой! И грамотным. Я знала, что когда‑нибудь он станет писателем. – Ее морщинки лучились.
– Он писал статьи об антиквариате?
– Да, но еще и роман, от которого у меня осталось смешанное впечатление. Энди дал мне прочитать первые десять глав. Я, естественно, не стала огорчать его, но… Не одобряю я эту отвратительную современную литературу! И тем не менее она популярна.
– А где происходило действие романа Энди?
– В общине антикваров вроде нашей, но там существовали всякие антипатичные герои: алкоголики, игроки, гомосексуалисты, проститутки, торговцы наркотиками, прелюбодеи! – Миссис Макгаффи содрогнулась. – О боже! Если бы наша улица была хоть немного похожа на ту, что изображена у него в книге, я, наверное, завтра же закрыла бы магазин!
Квиллер погладил усы:
– А вы не думаете, что в Хламтауне происходит нечто подобное?
– Ах нет же! Ничего подобного! Только… – Она понизила голос и бросила взгляд на забредшего в магазин покупателя, – я бы не хотела, чтобы вы писали об этом, но… Говорят, что тот маленький старичок, который продает фрукты, букмекер.
– Букмекер? Он принимает ставки?
– Так говорят. Только, пожалуйста, не злоупотребляйте моей откровенностью. Наш район пользуется хорошей репутацией.
Покупатель прервал их:
– Простите, у вас есть масленки?
– Одну минутку, – ответила она с любезной улыбкой, – я с радостью помогу вам.
– А что случилось с рукописью Энди? – спросил Квиллер, направляясь к двери.
– Я думаю, он дал ее своей подруге, мисс Дакворт. Она просила почитать, но… – миссис Макгаффи торжествующе закончила, – он хотел, чтобы это сначала сделала его старая школьная учительница!

Семнадцать

Сырой туман злорадно превратился в холодный пронизывающий дождь. Квиллер шел к «Голубому дракону» так быстро, как только позволяло колено.
– Сегодня я собираюсь заняться мародерством, – объявил он Мэри Дакворт. – Бен Николас введет меня в курс дела.
– Куда вы пойдете?
– В старый театр на Цвингер‑стрит. Бен сказал, что здание заколочено, но можно пробраться через служебный вход. Нужно попробовать самому, прежде чем писать о людях, которые, рискуя подвергнуться аресту, спасают предметы старины. Думаю, городу пора познакомиться с ними, а занятие подобного рода пора узаконить.
Мэри радостно улыбнулась:
– Квилл, ты говоришь как убежденный антиквар! Ты тоже заразился!
– Я просто вижу, что может выйти хороший материал, вот и все. А пока… Ты не могла бы одолжить рукопись романа Энди? Мне рассказывала о нем миссис Макгаффи, и раз он о Хламтауне…
– Рукопись? У меня нет никакой рукописи.
– Но миссис Макгаффи сказала…
– Энди дал мне почитать первую главу, вот и все.
– А что же тогда случилось с романом?
– Понятия не имею. Роберт Маус должен знать.
– Может быть, позвонишь ему?
– Сейчас?
Квиллер нетерпеливо кивнул.
Мэри взглянула на высокие напольные часы:
– Не совсем подходящее время. Он готовит обед. Это очень срочно?
Тем не менее она набрала номер.
– Уильям, – сказала мисс Дакворт, – не могу ли я поговорить с мистером Маусом?.. Пожалуйста, скажи ему, что это Мэри Даксбери… Вот этого я и боялась. Минутку. – Она повернулась к Квиллеру: – Слуга говорит, что Боб готовит голландский соус к кольраби и просил не беспокоить.
– Скажи ему, что «Дневной прибой» собирается напечатать грязную сплетню об одном из его клиентов.
Юрист подошел к телефону (Квиллер представил его в фартуке и с шумовкой в руке) и заверил, что ничего не знает о рукописи. Среди бумаг Эндрю Гланца ничего подобного не было.
– Тогда где же она? – спросил Квиллер у Мэри. – Уместно предположить, что ее уничтожил тот, у кого были на это причины. Кстати, что было в первой главе?
– Там рассказывалось о женщине, которая собиралась отравить мужа. Довольно захватывающе.
– А почему Энди не дал тебе читать дальше?
– Он считал роман своей тайной. Тебе не кажется, что большинство писателей очень чувствительны, когда речь идет об их работе, еще не напечатанной?
– Всего вероятней, герои были взяты из жизни. Миссис Макгаффи, правда, думает иначе, но не ей судить. Она живет слишком замкнуто. Возможно, роман Энди раскрывал некоторые неприятные тайны Хламтауна.
– Он не сделал бы такого! Энди был таким деликатным…
Квиллер стиснул зубы. Такой деликатный, такой честный, такой умный… Эту песню журналист уже знал наизусть.
– Возможно, среди персонажей существовала и ты, – сказал он Мэри. – Вот Энди и не хотел, чтобы ты читала дальше. Возможно, описание было столь прозрачно, что тебя легко узнали бы. И семейный скандал, которого ты так боишься, разразился бы.
Глаза Мэри засверкали.
– Нет! Энди не мог так поступить.
– Ну, теперь мы этого никогда не узнаем. – Квиллер собрался уже уходить, но остановился. – Ты ведь знаешь Холлиса Прантца? Так вот, он говорит, что был маляром и оклейщиком стен и оставил работу из‑за слабого сердца, а сам бегает, как юноша. Когда я был у него сегодня, он лакировал выставочные ящики.
– Лакировал? – удивилась Мэри.
– Он сказал, что готовится к завтрашней вечеринке, и тем не менее товара у него маловато.
– Лакировал в такой день? Да эти шкафы никогда не высохнут! Если наносить лак в сырую погоду, он останется липким навсегда.
– Ты уверена?
– Абсолютно. Сначала покажется, что лак высох, но, как только влажность повысится, поверхность снова станет сырой.
Квиллер дунул в усы:
– Странная ошибка, правда?
– Для того, кто утверждает, что был маляром, – ответила Мэри, – невероятная!
Позже дождь превратился в предательский мокрый снег, мелкий и густой, как туман. Квиллер отправился в магазин дешевой одежды и купил красную егерскую кепку с наушниками. Кроме того, готовясь к воровскому дебюту, он позаимствовал фонарь и лом у Коббов.
Пора было идти к Расселу Пэтчу, который пригласил журналиста послушать двадцатитысячную аудиосистему. Квиллер зашел домой и надел на Коко голубую шлейку. Поводок неизвестным образом исчез, но для дружеского визита он был необязателен. Благодаря шлейке кот выглядел подтянутым и спокойным, да и нести его по улице было проще в такой упаковке.
– Этот поход, – объяснил он своему мурлыкающему помощнику, – мы совершаем не только ради культуры. Прошу тебя, обнюхай все, что можно, и посмотри, не найдется ли что‑нибудь интересное.
Бывший экипажный сарай находился через два дома от Коббов, и Квиллер засунул Коко за пазуху, чтобы тот не промок.
Они зашли в мастерскую, и хозяин провел их по узкой лестнице в странную комнату. Пол в ней был расчерчен на крупные шахматные клетки, у стен стояли статуи из белого мрамора на белых пьедесталах. Сами стены были разными: две – тускло‑черные, две – ярко‑красные.
Рассел представил своего друга – бледного молодого человека, либо очень стеснительного, либо очень хитрого, – со сверкающим бриллиантом на пальце, а Квиллер познакомил их с Коко, сидевшим теперь у него на плече. Коко только взглянул на новых знакомых и сразу же выразил пренебрежение, отвернувшись и устремив взгляд в противоположную сторону.
Отовсюду раздавались раздражавшие Квиллера звуки скрипок и флейт.
– Вам нравится музыка барокко? – спросил Расс. – Или предпочитаете что‑то посовременнее?
– Коко предпочитает что‑нибудь поспокойнее, – ответил Квиллер.
– Стэн, поставь ту – сонату Шуберта.
Аудиоаппаратура занимала ряд старых кухонных шкафчиков, переделанных под итальянский ренессанс.
И Коко не замедлил их осмотреть.
– Стэн, приготовь чего‑нибудь выпить, – попросил Рассел. – Слушайте, этот кот совсем мирный! А мне сказали – он злобный!
– Если вам к тому же сказали, что я частный сыщик, то это тоже неправда, – заметил Квиллер.
– Очень рад. Не хотелось бы, чтобы кто‑то шлялся по Хламтауну и копался в грязи. Мы упорно трудимся, чтобы создать району приличную репутацию.
– А я таки раскопал один интересный факт: оказывается, ваш друг Энди писал роман о Хламтауне.
– О да. Я говорил ему: он тратит время зря. Если в романе нет секса, кто его купит?
– А вы читали рукопись?
Расс рассмеялся:
– Нет, но могу себе представить, что там было. Энди был занудой, просто занудой.
– Самое интересное, что рукопись пропала.
– Наверное, он ее выбросил. Я же говорил вам, что это был за человек – хотел полного совершенства во всем.
Квиллер взял стакан лимонада и обратился к Стэну:
– А вы тоже занимаетесь антиквариатом?
– Я парикмахер, – тихо ответил Стэн.
– Я слышал, это неплохо оплачивается.
– Не жалуюсь.
Заговорил Расс:
– Хотите знать, откуда на самом деле у него «ягуары» и бриллианты? Удачная игра на бирже – это кое‑что!
– А вы играете? – спросил Стэн журналиста.
– Честно говоря, у меня никогда не было начального капитала, так что я этим не занимался.
– А чего тут заниматься? – сказал Стэн. – Брокер каждый год удваивает мой капитал.
– Серьезно?
Квиллер задумчиво раскуривал трубку, прикидывая в уме: получаем первую премию «Прибоя» и превращаем в… две, четыре, восемь, шестнадцать, тридцать две тысячи за пять лет! Возможно, он просто зря тратит время, пытаясь сделать из мухи слона.
Коко обследовал всю комнату и теперь прилег возле теплового счетчика, не обращая внимания на Шуберта.
– Слушайте, я бы хотел попробовать одну штуку, – сказал Расс. – У меня есть кое‑какая электронная дребедень, бьющая по высоким частотам, – «белый» шум, компьютерная музыка, синтезаторы и все такое. Давайте посмотрим, как отреагирует кот. Животные же воспринимают недоступные человеку диапазоны.
– Не возражаю, – ответил Квиллер.
Шуберт закончился, и тут тридцать шесть колонок выдали концерт с воем и писком, блеянием и ржанием, дребезжанием и чириканьем, от которых чуть не лопались барабанные перепонки. При первых звуках Коко навострил уши, а через миг вскочил. Он выглядел озадаченным. Потом побежал по комнате, резко повернул и бросился назад.
– Ему не нравится, – запротестовал Квиллер.
Музыка превратилась в тихий шепот с пульсирующими вибрациями. Коко кинулся в сторону и бросился на стену.
– Лучше выключи!
– Это великолепно! – сказал Расс. – Стэн, ты когда‑нибудь видел что‑нибудь подобное?
Из колонок раздался чудовищный скрип. Коко молнией взлетел в воздух и опустился на шкафчики с аппаратурой.
– Выключи! – пытался перекричать музыку Квиллер.
Но было поздно. Коко снова прыгнул, приземлился на голову Рассела и впился в нее когтями. Вопль Пэтча перепугал кота еще больше, и сиамец отскочил в угол.
Расс прикоснулся к виску. Пальцы окрасились кровью.
– Так тебе и надо, – тихо сказал Стэн, выключая установку.
Квиллер понес Коко домой. Кот внешне казался спокойным, но журналист чувствовал, как тот дрожит.
– Прости, старик, – сказал хозяин. – Это была подлая шутка.
В комнате Квиллер осторожно опустил животное на пол. Прибежала Юм‑Юм, чтобы дотронуться до носа Коко своим, но кот не обратил на нее внимания. Он долго пил воду, потом встал на задние лапы и поцарапал когтями по брюкам Квиллера. Журналист взял Коко на руки и носил по комнате, пока не пришла пора идти на следующую встречу.
Закрыв животных, он направился к лестнице, но вопли за запертой дверью буквально разрывали его репортерское сердце. Он медленно спускался по ступенькам, однако крики становились все жалобнее и печальнее, и все опасения Квиллера, что Коко его больше знать не захочет, испарились. Кот нуждался в нем. Обрадовавшись, журналист вернулся и взял хвостатого друга с собой к Клатре.

Восемнадцать

Вообще‑то Клатра приглашала Квиллера зайти попозже (?) вечерком (?), когда оба смогут расслабиться (?). Но он сослался на занятость и сделал вид, что не понимает ее заигрываний.
В половине восьмого – самое пристойное для дружеского визита время – они с Коко приехали на такси в Орлиное Гнездо и достигли на лифте семнадцатого этажа. Коко ничего не имел против поднимающихся лифтов – другое дело те, что пытаются ускользнуть из‑под его ног!
Клатра встретила гостей в пышном облаке бледно‑зеленого шифона и страусовых перьев.
– Я не знала, что вы придете с другом, – хрипло рассмеялась она.
– Этим вечером Коко пришлось нелегко, и он не хотел оставаться один.
И Квиллер рассказал о жестоком эксперименте Расса с электронной музыкой.
– Опасайтесь молодых блондинов в белом! – изрекла Клатра. – Им есть что скрывать.
Она провела журналиста в уютную комнату: пестрые обои, пестрые шторы, пестрые мебельные чехлы – все в темно‑бежевых, коричневых и золотистых тонах. В задрапированном тканью помещении было ужасающе тихо, точно в гробу. Негромко играла музыка – что‑то страстное, скрипичное. Повсюду витал аромат духов Клатры.
Квиллер посмотрел на запятые, составляющие основу оформления комнаты, и попытался их сосчитать. Десять тысяч? Сто тысяч? Полмиллиона?
– Выпьете что‑нибудь? – В зеленых глазах появился заговорщический блеск.
– Только содовую. Спиртного я не пью.
– Милый, для любимого журналиста я могу сделать что‑нибудь получше, – томно протянула она.
Напиток оказался розовым, искрящимся и сильно пахнущим.
Квиллер понюхал его и нахмурился.
– Домашний сироп из черемухи, – объяснила Клатра. – Мужчинам нравится, потому что он горьковат.
Он осторожно отхлебнул. Неплохо. Даже приятно.
– Вы сами его приготовили?
– Господи, нет! Одна из моих чудаковатых клиенток. Она изучает лекарственные травы. В составе напитка можжевельник, любисток, медвежье ухо и еще невесть что. От медвежьего уха растут волосы на груди, дорогуша, – добавила она, игриво подмигивая.
Квиллер сидел в жестком кресле, Коко свернулся у него на коленях.
– Вы выбрали единственное неудобное сиденье во всей комнате! – возмутилась Клатра.
Сама она соблазнительно устроилась на пестром диванчике, окружив себя пестрыми подушками и тщательно замаскировав гипс на ноге складками шифонового платья. Ее плечи тонули под пышными страусовыми перьями, спускавшимися до самых бедер.
Клатра похлопала по подушкам:
– Садитесь‑ка сюда, устраивайтесь поудобнее.
– С больным коленом мне будет лучше в кресле, – ответил Квиллер, и это было более или менее верно.
Клатра ласково его пожурила:
– Вы нас обманывали. На самом деле вы не журналист. Но мы все равно вас любим.
– Не верьте слухам, которые распускает ваша сестренка, – сказал журналист. – Я всего лишь репортер из «Прибоя», который мало получает и много работает, а неожиданными смертями интересуется исключительно в частном порядке. У Ив необузданная фантазия.
– Что поделаешь, возраст.
– Кстати, вы знали, что Энди писал роман о Хламтауне?
– Когда Энди приходил сюда, – с наслаждением вспомнила она, – мы очень мало говорили о литературе.
– Вы хорошо знаете Холлиса Прантца?
Клатра закатила глаза:
– Упаси меня бог от мужчин в серых джемперах!
Квиллер залпом выпил холодный напиток: в квартире было жарко. Коко грел ноги, словно меховое одеяло. Но в середине разговора кот наконец расслабился и, к большому облегчению хозяина, спрыгнул на пол. И тут же растворился в бежево‑коричневом пестром узоре. Квиллер вытер лоб. Становилось все жарче и жарче. Градусов, наверное, под тридцать; от запятых‑головастиков рябило в глазах. Он смотрел на бежевый ковер и видел запятые; он поднимал глаза на белый потолок и видел головастиков. Журналист закрыл глаза.
– С вами все в порядке, милый?
– Все нормально. Просто устали глаза. Тут очень душно.
– Может, приляжете? Выглядите вы неважно. Идите сюда, на диванчик.
Квиллер уставился на соблазнительную картинку – мягкое ложе, подушки – и уловил движение за пышной рыжей шевелюрой. Коко тихо и незаметно поднялся на спинку дивана.
– Снимайте пиджак, ложитесь и устраивайтесь поудобнее, – настаивала хозяйка. – С сестричкой Клатрой не надо думать о хорошем тоне.
Она одобрительно посмотрела на его усы и плечи, и ее ресницы затрепетали.
Квиллер пожалел, что пришел. Он любил более утонченных женщин.
И терпеть не мог пестрых узоров. В последнее время его стали беспокоить глаза (наверное, уже нужны очки), и от вездесущих головастиков у него кружилась голова. Или от напитка? Он задумался об ингредиентах. Можжевельник, медвежье ухо, любисток… Что это за любисток?!
Тут Клатра чихнула.
– О! Извините!
Квиллер воспользовался этим, чтобы сменить тему.
– Завтра хоронят старину Си‑Си, – сказал он, пытаясь казаться оживленным, хотя ему очень хотелось закрыть глаза.
– Он был настоящим мужчиной, – прищурилась Клатра. – Таких уже мало осталось, поверьте мне! – Она снова чихнула. – Извините! Не знаю, что со мной такое.
Квиллер заметил, что Коко зарылся носом в страусовые перья.
– Айрис очень переживает, – вздохнул он.
Клатра достала из какого‑то потайного кармашка шифоновый платочек и дотронулась до глаз, покрасневших и слезящихся.
– У Айрис прибидения больше де будут перекладыбать очки, – сказала она. – Си‑Си вставал да рассбете и так над ней подшучибал.
– Трогательная семейная игра! – сказал Квиллер. – Послушайте, а у вас случайно нет аллергии на котов?
На этом визит закончился. Квиллер с чувством огромного облегчения окунулся в прохладный воздух и наконец‑то избавился от запятых в глазах.
Клатра крикнула ему вслед:
– Нанесите бне бизит без своего беликолепного друга!
Журналист отнес Коко домой и переоделся для следующей встречи. Открыл словарь. «Любисток – домашнее лекарство». От какой болезни, статья умалчивала. Квиллер открыл банку креветок и угостил Коко, а потом некоторое время размышлял о голосе Клатры. Такой когда‑то называли испитым.
В назначенный час он нашел Бена сидящим напротив дома в сером микроавтобусе – удивительно ржавом, с проволочной вешалкой вместо антенны и боковой фарой, болтавшейся на одном болте и грустно глядевшей в кювет. Водитель облачился в клетчатую куртку, шлем первых авиаторов и длинный полосатый шарф.
Мотор несколько раз кашлянул, машина затряслась и выкатилась на дорогу, засасывая куски мокрого снега в дыру под приборной доской. К счастью, до театра «Гаррик» ехать было недалеко. Он гордо высился среди других заброшенных зданий, похожий на сохранившуюся часть Венеции XV столетия.
– Увы, бедный «Гаррик»! Мы хорошо его знали, – мрачно произнес Бен. – Когда‑то здесь играли актеры со славными и знаменитыми именами. Потом пошли водевили. Потом немое кино. Потом звуковое. Потом две картины за сеанс. Потом итальянские ленты. Потом фильмы ужасов. Потом ничего. А теперь – только Бенджамин Николас играет перед зрительным залом, полным привидений, и ему аплодируют голуби.
Квиллер тащил лом. У обоих были фонарики. Под руководством актера журналист отодрал доски, которыми были забиты двери служебного входа. Гвозди поддавались легко, словно не в первый раз, и двое мужчин вошли в темное, тихое, пустое здание.
Бен провел Квиллера по узкому коридору – мимо комнатки швейцара, мимо скелета железной лестницы – на сцену. От зала осталась только пустая оболочка, увешанная мертвыми проводами, покрытая пылью и полуразрушенная в местах, где со стен и двух ярусов лож ободрали украшения. Квиллер направил свет фонарика вверх. От величия «Гаррика» остались только фрески на потолке – летящие фигуры Ромео и Джульетты, Антония и Клеопатры. Нести отсюда больше нечего, почему же Бен привел его сюда? Вскоре Квиллер понял. Старый актер вышел на середину сцены, и жуткое представление началось:
– Друзья, сограждане…  – страстно начал Бен.
– Друзья, сограждане… – донесся далекий вибрирующий голос.
– Внемлите мне ! – рявкнул Бен.
– Сограждане… Друзья… Внемлите… Сограждане… Мне… Внемлите… – эхом вторили призраки былых времен.
– Увы! – произнес Бен после монолога и после того, как Квиллер похлопал ему, не снимая перчаток, и пару раз крикнул «браво». – Увы, мы родились слишком поздно… Однако давайте же работать! Чего наша душа желает? Резного дерева? Мраморной крошки? Выбор невелик: разбойники разорили это место. Но вот! – Он пихнул ногой каминную решетку. – Пожалуйста, бронзовая безделица!
Журналист ловко вытащил из кучи мусора почерневшее хитросплетение металла. Поднялась пыль.

Охотники за сокровищами закашлялись. Над головой захлопали крылья, и Квиллер подумал о летучих мышах.
– Давайте выбираться отсюда, – сказал он.
– О нет, останьтесь! Сделаем еще одну попытку! – Бен осветил фонариком ложи. Все они были начисто обчищены, кроме первой слева – ее все еще украшал каменный крест, поддерживаемый херувимами при трубах и цветочных гирляндах. – Этот архитектурный изыск принесет неплохой доход!
– Сколько?
– Сто долларов от любого антиквара. Двести от знающего покупателя. Триста – от какого‑нибудь дурака.
– Как мы это снимем?
– Другим удавалось. Будем же отважны!
Бен повел журналиста в бельэтаж, а оттуда – в ложу.
– Держите оба фонаря, а я посмотрю, что удастся сделать ломом, – сказал Квиллер, перегнулся через перила и стал отдирать барельеф. Пол предательски затрещал.
– Макдуф, мужайся ! – вскричал Бен.
– Посветите через перила, – попросил Квиллер. – В темноте неудобно работать.
И замер, подняв лом: в пыли на полу обнаружилось нечто интересное. Квиллер обернулся, чтобы взглянуть на Бена, и был ослеплен светом двух фонариков. Усы у журналиста дернулись, и он отступил назад. Затрещало дерево, раздался грохот, и снизу поднялся столб пыли. Два луча света как сумасшедшие танцевали на стенах и потолке.

– Черт возьми! – выдохнул Квиллер. – Перила обвалились!
Они исчезли, а прогнувшийся пол ложи тонул в темноте.
– С нами были святые! – проговорил Бен, охрипнув от потрясения или от пыли.
– Давайте фонарик, будем выбираться отсюда, – сказал журналист.
Они поехали обратно, забросив каминную решетку на заднее сиденье. Квиллер молчал, вспоминая, как едва избежал падения, и думая о том, что увидел в пыли.
– Сегодня наше представление не вполне удалось, – извинился Бен. На кончике его носа блестела снежинка. – Мы промерзли до костей. Но пойдемте в бар, и вы будете свидетелем спектакля, от которого сердце ваше согреется. Выпейте с нами бренди.
Здание, в котором разместился «Львиный хвост», в двадцатых годах было здешним банком – римский храм в миниатюре, оскверненный теперь светящейся вывеской и армией стаканов в окнах‑арках. У стойки и за столами собрались завсегдатаи – мужчины в рабочей одежде и разношерстная публика Хламтауна.
Когда Бен вошел, его встретили приветственные крики, топот ног и хлопанье по столам. Он изящно поклонился и поднял руку, требуя тишины.
– Сегодня, – объявил он, – краткая сцена из «Короля Ричарда III», а потом ставлю всем присутствующим!
С удивительным достоинством он пробрался сквозь толпу – в шарфе, свисающем до пят, – и исчез. Секунду спустя Николас появился на маленьком балкончике.
– Итак, преобразило солнце Йорка в благое лето зиму наших смут…  – начал он. Голос его звенел, пусть не полностью захватывая внимание слушателей, но заставляя их несколько притихнуть.
– …Нет, развлекая дам, он бойко пляшет… – доносилось с балкона.
Внизу раздался безудержный хохот.
Бен закончил, прожигая публику взглядом:
– …То надлежит мне сделаться злодеем, прокляв забавы наших праздных дней! 
Раздались оглушительные аплодисменты, актер скромно поклонился, и бармен занялся наполнением стаканов.
Спустившись с балкона, Бен бросил на стойку горсть сложенных купюр – сложенных вдоль.
– Король Ричард или тетка Чарлея, какая разница? – обратился он к Квиллеру с мрачным выражением лица. – Дни истинных артистов ушли навсегда. Клоун в широких штанах – артист. И тореадор, и канатоходец, и патлатый гитарист. Скоро актерами станут каменщики и бейсболисты! Сэр, век вывихнул сустав… 
Изнемогающие от жажды зрители вскоре вызвали Бена на бис.
– Простите нас, – сказал Бен Квиллеру, – мы должны подчиниться.
И снова двинулся к балкончику.
Журналист незаметно вышел из «Львиного хвоста», размышляя, где Бен достает деньги, чтобы платить за желанные аплодисменты, и знал ли Николас заранее, что ложа в «Гаррике» окажется ловушкой.

Квиллер отправился домой. Коты спали на своей подушке, а усы их в полуулыбке загнулись вверх. Журналист лег на кровать. В голове вертелись вопросы. Что у Бена за работа? Такой ли он сумасшедший, каким кажется? Связано ли его неожиданное богатство с домом Элсворта? Бен был там, Квиллер теперь знал это. В театральной пыли он увидел свидетельство тому – те самые перьевидные узоры, узоры, оставленные кисточками шарфа. А то, как встретили Бена в «Львином хвосте», показывало, что зрители привыкли к его щедрости.
Журналист вспомнил, как Кобб однажды сказал:
– Бен не подбирался к Бродвею ближе чем на пушечный выстрел! – И тут же, минуты две спустя, стал сам себе противоречить: – У Бена есть кое‑что в загашнике. Он когда‑то неплохо зарабатывал.
И тогда Айрис испуганно взглянула на мужа.
Похоже, у Бена есть тайная работа, которая дает ему деньги на то, чтобы покупать внимание и аплодисменты публики. Знал ли об этом Кобб?.. Возможные ответы были всего лишь догадками, невероятными и недоказуемыми, а вопросы только не давали заснуть.
Квиллер заставил себя думать о более приятном: о рождественском вечере в пресс‑клубе. Он представил журналистов, ведущих светскую хронику, – и Джека Джонти, – смотрящих открыв рты, как он входит с Мэри. Писаки героически пытаются выглядеть спокойными, но в душе поражены магическим именем Даксбери. Квиллер понимал, что должен завершить этот вечер рождественским подарком для девушки, но что он может купить дочери миллионера?
В самый момент погружения в сон ответ на последний вопрос, как теплое одеяло, согрел сознание Квиллера. Это была потрясающая идея – настолько потрясающая, что журналист сел в кровати. Если «Прибой» поможет, это спасет Хламтаун.
Квиллер отметил про себя, что утром надо будет первым делом позвонить главному редактору, и заснул. Один ус его загнулся в полуулыбке.

Девятнадцать

Просыпаясь в среду утром, Квиллер смутно почувствовал под мышкой какой‑то комок. Это Юм‑Юм спряталась под одеялом – в самом безопасном месте, какое только смогла найти. Она убежала в укрытие, а мужественный Коко принялся исследовать причину шума, так ее встревожившего. Стоя задними лапами на кресле, передними он оперся о подоконник и наблюдал за ледяными горошинами, стучавшими по оконному стеклу.
– Град! – простонал Квиллер. – Только этого на праздник и недоставало!
Коко прекратил свои наблюдения и выгнал Юм‑Юм из кровати.
Град заковал город в лед, но к одиннадцати часам природа устыдилась, и показалось солнце. Хламтаун засверкал, как драгоценный камень. Здания превратились в хрустальные дворцы. На водосточных трубах, указателях и светофорах поблескивало ледяное серебро, и даже мусорные баки радовали глаз. Это было единственное доброе дело природы за всю зиму.
К полудню на Цвингер‑стрит стали появляться покупатели. На фонарях парили ангелы, певцы распевали рождественские песнопения, а Бен Николас, нацепив праздничную бороду и штаны Санта‑Клауса, собрал зрителей перед своим магазином. Там был и Крошка Спунер, обвешанный аппаратурой. Даже «Утренняя зыбь» прислала фотографа.
Квиллер бродил в толпе и прислушивался к разговорам, пока не пришла пора вернуться в магазин Коббов и сыграть роль хозяина. Там он нашел Клатру.
– Он очень старый, – убеждала та покупательницу. – На нем сохранилась оригинальная молочная краска. Не упускайте этого случая. Могу дать гарантию, что миссис Кобб за ваши двадцать семь пятьдесят не заработает на нем ни цента. Да в другом месте вам пришлось бы отдать все шестьдесят пять!
Покупательница капитулировала, выписала чек и вышла из магазина в приподнятом настроении, неся детский стульчак – креслице без ножек и с круглой дырой, выпиленной в сиденье.
Клатра передала Квиллеру коробку с деньгами и объяснила, что обозначают ярлыки.
– Вы понимаете тайный код, дорогуша? – спросила она. – Читаете цифры задом наперед – получается начальная цена, а потом накидываете или сбавляете пару долларов – смотря какой покупатель. Осторожно с этим креслом: у него плохо держатся ножки. И не забывайте, вы имеете право задушить каждую третью покупательницу, которая начнет рассказывать вам о своей бабушке.
Входило и выходило множество людей, но покупали не так часто, в основном смотрели и спрашивали. Квиллер решил вести для миссис Кобб записи:
«Продал две голубые стеклянные штуки с витрины, $18.50».
«Женщина спрашивала шеффилдские подсвечники».
«Мужчина искал бляшки для лошадиной сбруи».
«Продал катушечницу, $30».
«Поцеловал покупательницу и продал жестяную коробку для ножей, $35…»
Эта покупательница кинулась к Квиллеру с радостным возгласом:
– Квилл! Что ты тут делаешь?
– Рози Райкер! Здравствуй! Выглядишь великолепно!
Вообще‑то в одежде для походов за антиквариатом она выглядела старше своих лет и несколько смешно.
– Как живешь, Квилл? Я все говорю Арчи, чтобы он привел тебя на ужин. Можно я сяду? Брожу тут уже три часа.
– Только не сюда, Рози. Ножка расшаталась.
– Замолчали бы эти певцы хоть на пять минут! Ну так как ты, Квилл? И что ты тут все‑таки делаешь?
– Сторожу магазин, пока миссис Кобб хоронит мужа.
– Тебе это идет. Хорошо, что ты не сбрил романтические усы! Общаешься с Мириам?
– Не с ней самой, бывшая теща иногда до меня добирается. Мириам снова в коннектикутском санатории.
– Не позволяй этим стервятникам использовать тебя, Квилл. Они и так неплохо живут.
– А ты как, Рози? Что‑нибудь хочешь купить?
– Ищу рождественский подарок для Арчи. Да, что твои коты?
– Отлично! Коко все умнеет. Он открывает двери, включает и выключает свет, проходит сквозь стены и учится печатать на машинке.
– Ты шутишь!
– Он трется мордой о рычажки и отпускает каретку или меняет ширину полей – не всегда в самый подходящий момент.
– Это он чистит зубы, – объяснила Рози. – Наш ветеринар говорит, что так коты снимают зубные камни. Ты должен отвезти Коко к дантисту. Нашему серому толстяку недавно делали профилактику… Слушай, у тебя есть жесть? Арчи бы это подошло.
Она нашла жестяную коробку для ножей, и Квиллер, разрываясь между долгом и дружбой, – виновато сбросил два доллара. Рози сказала:
– Твоя статья об аукционе – высший класс!
– Следующая будет еще лучше.
– Что ты имеешь в виду? Арчи мне ничего не говорил. Он никогда мне ничего не говорит.
Квиллер рассказал о ночи, когда погиб Энди.
– Не могу поверить, – сказал он, – что Энди просто оступился и упал. Чтобы так приземлиться на шпиль, нужно быть акробатом. В тот вечер к Гланцу должны были прийти покупатели за люстрой. Если он снимал люстру с потолка, это значит, они уже одобрили ее. Получается, они были там, когда он упал!.. Здесь явно что‑то не сходится. Я думаю, они вообще не заходили в магазин. Мне кажется, этот несчастный случай был подстроен и к приходу покупателей Энди был уже мертв.
Во время рассказа глаза Рози раскрывались все шире и шире.
– Квилл, по‑моему, мы с Арчи… По‑моему, мы и были этими покупателями! Когда это случилось?
– В середине октября. Шестнадцатого, если точнее.
– Мы собирались повесить эту люстру перед вечеринкой на День Всех Святых, но я не хотела покупать ее без Арчи. Он пришел домой, поужинал, и мы поехали в Хламтаун. Энди должен был специально для нас открыть магазин. Но когда мы добрались, магазин оказался закрыт и внутри темно. Я заметила симпатичную люстру в витрине Коббов, и мы купили ее.
– «Древности» были открыты в такое позднее время?
– Нет, но мы увидели, как кто‑то поднимается по ступенькам, и попросили позвать Коббов. Он сходил наверх, позвал миссис Кобб, и мы купили люстру. Только через пару недель одна знакомая рассказала мне про смерть Энди, но я и не думала…
– А кто поднимался к Коббам?
– Тоже антиквар. У него магазин «Немного старины». В сущности, хорошо, что мы купили люстру из крашеного олова: я потом поняла, что медная люстра Энди была бы слишком строгой для нашей столовой.
– Ты сказала «медная»?
– Да. Кажется, уильямсбургская.
– Не хрустальная с пятью хрустальными ветками?
– Что ты! Хрусталь слишком роскошен для нашей обстановки.
Вот тогда‑то Квиллер и поцеловал Рози Райкер.
Позже он добавил к списку еще несколько пунктов:
«Продал блюдо для индейки, $75».
«Покупатель разбил кубок, я потребовал $4.50. Без всякого снисхождения».
«Продал машинку для очистки яблок, ее переделают в лампу, $12».
«Продал бронзовую решетку из театра „Гаррик“, $45».
«Фотограф сел в кресло с расшатанной ножкой. „Ежедневник“ оплатит нанесенный ущерб».
«ПРОДАЛ ШВЕДСКОЕ БЮРО, $750!»
Дама, которая ворвалась в магазин, требуя шведское бюро, не была опытной покупательницей антиквариата. Ее выдавали и напор, и избыточная респектабельность в одежде.
– В соседнем магазине мне сказали, что у вас есть шведское бюро, – задыхаясь, проговорила она, – а мне оно необходимо до Рождества.
– То, которое у нас есть, сейчас используется в хозяйстве, – ответил Квиллер, – и владелец не хотел бы расставаться с ним.
– Мне не важно, сколько оно стоит, – сказала она. – Мне важно, чтобы это было шведское бюро – и до Рождества. Я выпишу чек, и мой водитель заберет его завтра утром.
В этот вечер Квиллер был весьма доволен собой. Он лично выручил для миссис Кобб почти тысячу долларов. Он получил от Рози Райкер сведения, подтвердившие его догадки насчет смерти Энди. Он закинул одну идею главному редактору «Прибоя», и она произвела большое впечатление; если сработает – а боссу показалось, что это возможно, – для многих людей разрешатся многие проблемы.
После ужина Квиллер освобождал ящики шведского бюро от своего имущества и услышал на лестнице тяжелые шаги. Журналист открыл дверь и подозвал Санта‑Клауса.
– Бен, сколько стоит это шведское бюро? – спросил Квиллер. – На нем нет ярлыка, а я продал его за семьсот пятьдесят вместе со стулом.
– О! Отличная сделка! – воскликнул Санта‑Клаус. – Сэр, ваш талант пропадает зря!
Николас отправился было к себе, но потом решительно зашагал обратно.
– Не присоединитесь ли ко мне на рюмочку бренди с ломтиком сыра?
– Что касается сыра, я не против, – ответил Квиллер.
Он сегодня кое‑как поужинал банкой тушенки.
Гостеприимный хозяин убрал с викторианского диванчика медный тазик; на пыльной черной коже остался овальный отпечаток. Журналист сел на освободившееся место и осмотрел комнату: бюст Гайаваты, деревянный пропеллер, пустые рамки от картин, плетеная детская коляска, кожаный мешок с надписью: «При пожаре», деревянный умывальник и кукла без парика.
Бен принес Квиллеру сыр и крекеры на тарелке, украшенной рекламой 1870 года запатентованного лекарства от чесотки. Потом со стоном опустился в скрипучее кресло, покрытое плесенью.
– Мы ослабели, – произнес он. – Раны наши взывают о помощи. – И с выражением брезгливости на лице приложился к потрескавшейся рюмке.
Бен отклеил бороду Санта‑Клауса; теперь красные нос и щеки, а уж тем более искусственные пушистые брови выглядели куда как странно.
Квиллер заметил:
– Я в Хламтауне уже неделю, но, признаюсь, так и не понял, как вы все зарабатываете на жизнь.
– С грехом пополам, с грехом пополам.
– Откуда вы берете антиквариат? Откуда все это?
Бен махнул рукой в сторону скульптурной головы ангела с отбитым носом:
– Воззри! Отвратительная маленькая жемчужина с фасада «Гаррика». Подлинный камень с оригинальным птичьим пометом. – Он указал на выцветший умывальник с кувшином: – Сокровище из «Мон‑Вернона» с застывшей мыльной пеной.
Полчаса журналист заваливал хозяина вопросами, но получал цветистые и витиеватые ответы, не содержащие совершенно никакой информации. Наконец гость собрался уходить. Взглянув на крошки от крекеров на сиденье черного диванчика, он увидел нечто его насторожившее – жесткий белый волосок. Квиллер небрежно его подобрал.
Придя к себе, журналист внимательно осмотрел волос под лампой. Было совершенно ясно, чей он: семь сантиметров длиной, слегка загнутый, чуть заостренный с одного конца.
Квиллер подошел к телефону.
– Мэри, – сказал он, – я сделал одно открытие. Хочешь увидеть кое‑что интересное? Надевай пальто и беги.
Потом повернулся к котам, которые спокойно лежали на позолоченных стульях.
– Признавайтесь, ребятки! Что вы об этом знаете?
Коко почесал левое ухо задней лапой, а Юм‑Юм лизнула свое правое плечо.

Двадцать

Квиллер услышал, как Бен Николас выходит из дома. Вскоре после этого внизу раздался звонок. Пришла Мэри Дакворт в меховой парке, накинутой на небесно‑голубой комбинезон.
Она рассмотрела жесткий белый волосок.
– Знаешь, что это такое? – спросил Квиллер.
– Щетина. От какой‑то щетки.
– Это ус, – поправил он. – От какого‑то кота. Я нашел его на диване в комнате Бена. Либо два моих хулигана и впрямь обнаружили способ пробираться в соседнюю комнату, либо дух Матильды совсем разошелся.
Мэри еще раз внимательно осмотрела кошачий ус:
– Он пестрый. Белый с серым.
– Значит, принадлежит Юм‑Юм. У Коко чисто белые.
– Ты можешь предположить, как они пробрались сквозь стену?
Квиллер повел ее в гардеробную.
– Я проверил ванную. Кафель везде держится прочно. Остается единственная возможность – щель за этими книжными полками.
Коко последовал за ними и страстно потерся мордочкой о книги на нижней полке.
– Великолепные переплеты! – восхитилась Мэри. – Миссис Кобб могла бы продать их декораторам за несколько долларов каждый.
Коко мяукнул, но почему‑то глухо, Квиллер посмотрел вниз и увидел, как кончик хвоста исчезает между книгами – в том месте, откуда он снял номера «Освободителя».
– Коко, вылезай! – приказал он. – Там пыльно.
– Йау, – донесся слабый ответ.
Мэри сказала:
– Звучит так, словно он на дне колодца.
Журналист бросился к полке, обеими руками вытаскивая книги и бросая их на пол.
– Принеси фонарик, Мэри. Он на столе.
Он осветил стену, но взгляду открылась только обшивка, похожая на ту, что была вокруг камина в его комнате, – узкие планки, обрезанные наискось.
– Никаких дыр, – сказал Квиллер. – Давай освободим другие полки… Ай!
– Осторожно! Не повреди колено, Квилл. Давай я. Мэри опустилась на четвереньки и заглянула под книжную полку:
– Квилл, в стене есть отверстие, это точно!
– Какого размера?
– Как будто не хватает одной доски.
– Ты видишь, что там дальше? Возьми фонарик.
– Там другая стена – в метре от этой. Похоже на тайник…
– Мэри, ты думаешь…
– Квилл, это может быть… Их осенило одновременно.
– Станция «подпольной железной дороги», – сказал Квиллер.
– Вот именно! – подтвердила она. – Дом построил Уильям Таун Спенсер…
– А многие аболиционисты…
– Строили потайные комнаты… Да!
– Чтобы прятать беглых рабов!
Мэри просунула руку под полку:
– Обшивка двигается, – и крикнула через плечо: – Это – раздвижная дверь… В тайнике какая‑то веревка. – Она вытянула метров шесть белого шнура от шлейки Коко. – И зубная щетка!

– Йау, – сказал кот, неожиданно появляясь в луче света. Он выбрался из тайника и слегка покачнулся, изящно отряхиваясь.
– Закрой дверцу, – попросил Квиллер. – Можешь?
– Уже почти. Осталось несколько сантиметров. Она, похоже, покоробилась.
– Готов поспорить, это Коко открыл дверцу когтями и показал дорогу Юм‑Юм. Она‑то и приносила мне все вещи… Что ж, одна загадка разгадана. Как насчет чашечки кофе?
– Нет, спасибо. Я должна идти домой. Упаковываю рождественские подарки. – Мэри резко остановилась: – Ты освободил ящики бюро? Ты уезжаешь?
– Нет, уезжает только оно. Я сегодня продал его за семьсот пятьдесят долларов.
– Да что ты! Оно стоит не больше двухсот.
Квиллер показал Мэри свой список:
– Неплохо для новичка, а?
– Что за женщина, которой нужны были шеффилдские подсвечники? – спросила Мэри, просматривая реестр. – Надо было послать ее ко мне… А кто спрашивал бляшки для лошадиной упряжи? Их давно никто не покупает.
– А что это такое?
– Медные кружочки для украшения. Англичане когда‑то использовали их как талисманы… А за что покупательница получила поцелуй? Странный способ продавать жестяную коробку для ножей.
– Это жена редактора нашего отдела, – объяснил Квиллер. – Да, я купил Арчи Райкеру подарок – просто в шутку. Ты упакуешь?
Он протянул Мэри потрепанную жестянку из‑под табака.
– Надеюсь, за нее, – сказала мисс Дакворт, прочитав под крышкой ярлык, – «Три сестрички» не взяли с тебя десять долларов.
– Десять долларов? Они просили десять, но отдали за пять.
– Неплохо. В основном берут семь пятьдесят.
– Мне повезло. – Квиллер пошел проводить Мэри до выхода из дома. У двери Бена он спросил: – А магазин Бена много приносит дохода?
– Не особенно, – отвечала она. – Бен слишком ленив, чтобы часто выходить за товаром, поэтому у него небольшой оборот.
– Прошлым вечером он привел меня в «Львиный хвост» и бросался деньгами, словно у него печатный станок под кроватью.
Мэри пожала плечами:
– Наверное, ему повезло. Раз в год продавец может рассчитывать на неожиданную удачу. Вроде продажи шведского бюро за семьсот пятьдесят долларов. Это одна из непреложных истин антикварного дела.
– Кстати, – сказал Квиллер, – вчера мы с ним пошли в «Гаррик» – там ничего не осталось, только крест на одной из лож, – и я чуть не сломал себе шею, пытаясь добыть его.
– Бен должен был тебя предупредить. Эта ложа опасна уже много лет.
– Откуда ты знаешь?
– Ее закрыли еще в сороковых годах. Она называется Ложей привидений.
– Как ты думаешь, Бен знал об этом?
– Все об этом знают, – сказала Мэри. – Поэтому крест так и не сняли. Даже Росс не стал рисковать, а ему море по колено.
Проводив Мэри взглядом до самого ее дома, Квиллер не спеша взобрался по лестнице. Наверху его ждали коты в совершенно одинаковых позах: они сидели на задних лапах, вопросительно загнув кончики хвостов.
– Ах вы негодники! – сказал Квиллер. – Наверное, вам ужасно понравилось проходить сквозь стены, ну просто парочка привидений!
Коко потерся мордой о столбик перил, и крошечные клыки звонко щелкнули по старому красному дереву.
– Хочешь почистить зубы? – спросил журналист. – После Рождества отведу тебя к кошачьему дантисту.
Коко потерся о столбик затылком – заискивающий жест.
– Не подлизывайся! Меня не одурачишь!
Квиллер взъерошил гладкую шерсть на спине кота.
– Интересно, какие еще тайные подвиги ты совершил?
Был вечер среды, а в четверг утром Квиллер получил ответ.
Перед самым рассветом он повернулся в полусне на бок и обнаружил, что уткнулся носом в кошачий мех. На подушке лежала Юм‑Юм. Ее шерстка приятно пахла. Квиллер мысленно перенесся на сорок лет назад, на солнечный задний двор, где на веревке сушилось белье. Свежепостиранное, оно благоухало солнцем и ветром, совсем как сейчас Юм‑Юм.
Из кухни донеслось знакомое «йауук!». Так Коко говорил «доброе утро» и одновременно зевал. За «добрым утром» последовал стук – кот спрыгнул с холодильника на стол, а оттуда на пол. Войдя в комнату, Коко остановился посреди ковра и выставил передние лапы, с наслаждением потягиваясь. Потом очень медленно вытянул заднюю лапу – только левую. Потом подошел к кровати‑лебедю и ясным голосом потребовал завтрак.
Журналист не спешил вылезать из теплой постели, а только шутливо протянул коту руку. Коко обошел ее и потерся кофейной мордочкой об угол кровати. Потом направился к книжному шкафу и почесался о ножку. Потом подошел к креслу и провел подбородком по его углам.
– Что ты задумал? – спросил Квиллер.
Коко неторопливо приблизился к пузатой печи, осмотрел ее, нашел ручку дверцы зольника и прижался к ней мордой. Потерся слева, затем справа, дверца щелкнула и приоткрылась – всего на волосок, но любопытный кот распахнул ее лапой настежь.
В то же мгновение Квиллер вскочил с кровати и нагнулся над зольником. Тот был полон бумаги – напечатанные листы, целая стопка толщиной в пять сантиметров, аккуратно переплетенная в серую обложку. Текст был напечатан на машинке с плохим «О» – буква выпрыгивала над строчкой.

Двадцать один

В сером утреннем свете двадцать третьего декабря Квиллер начал читать роман Энди. Героиня оказалась глупой болтушкой, которая собиралась добавить в виски своего мужа‑алкоголика тетрахлоруглерод, чтобы избавиться от него и выйти замуж за мужчину с большими сексуальными способностями.
Он прочитал уже шесть глав, когда пришли за шведским бюро: шофер в униформе и три грузчика. После этого пора было бриться, одеваться и ехать в центр. Журналист засунул рукопись обратно в зольник.
Встреча Квиллера с главным редактором продлилась дольше, чем оба ожидали. Она плавно перешла в длительный обед с некоторыми важными лицами, сервированный в отдельной комнате пресс‑клуба. Возвращаясь поздним вечером в Хламтаун, журналист ликовал.
Состояние колена улучшилось настолько, что он даже смог взбежать в особняк Коббов через две ступеньки. Войдя в прихожую, Квиллер замедлил шаг. Магазин «Древности» был открыт. По комнате рассеянно ходила Айрис, проводя тряпкой по подлокотникам бостонского кресла‑качалки.
– Я не ждал вас так быстро, – сказал журналист.
– Я подумала, что мне стоит поскорей открыть магазин, – ответила миссис Кобб усталым голосом. – После вечеринки, может быть, еще будет достаточно покупателей, а видит бог, нам нужны деньги. Со мной приехал Деннис, мой сын.
– Вчера мы кое‑что для вас продали, – сказал Квиллер. – Мне очень не хотелось отдавать свое бюро, но одна женщина готова была заплатить за него семьсот пятьдесят долларов.
Айрис была скорее благодарна, чем удивлена.
– Кстати, вы не откладывали для Холлиса Прантца старых приемников? – поинтересовался он.
– Старых приемников? Нет, откуда им у нас взяться? В тот же вечер Квиллер закончил чтение романа.
Все оказалось так, как он и ожидал. Среди героев были неверный муж, сладострастная разведенная дама, бедная богатая девушка, которая инкогнито держала шикарный магазин, и – в последних главах – бывшая школьная учительница, наивная до глупости. Для полноты картины Энди к тому же ввел мошенника, девочку‑подростка, торговца наркотиками, содомита, продажного политика и бывшего полицейского, который, похоже, служил рупором возвышенно‑банальных идей автора.
«Почему, – спрашивал себя Квиллер, – Энди спрятал эту рукопись в зольнике пузатой печи?»
В какой‑то момент чтение было прервано стуком в дверь, и подтянутый молодой человек в белой рубашке и галстуке‑бабочке представился сыном Айрис.
– Мать говорит, что вам нужен письменный стол, – промолвил он. – Мы можем перенести тот, что в ее комнате.
– Аптекарский? Я не хочу лишать ее…
– Она говорит, что он ей не нужен.
– Как она себя чувствует?
– Ужасно! Выпила таблетку и уже спит.
Они перенесли стол и подходящий стул – виндзорский, с мягким плоским сиденьем и изящной спинкой. Квиллер попросил Денниса помочь поднять на камин герб Макинтошей и наконец снял портрет кислолицей старухи, которая вечно портила ему настроение.
Потом журналист снова погрузился в чтение. Он встречал и худшие книги, но мало. У Энди не было чутья к диалогу и сопереживания героям. Что заинтересовало журналиста, так это продажа наркотиков. Один антиквар в романе сбывал марихуану так же, как шкафы красного дерева и мейсенские блюда. Если к нему в магазин заходил покупатель и спрашивал резной дверной косяк, значит, ему нужен был «косячок».
От четырехсот страниц с прыгающими «О» веки Квиллера отяжелели, глаза разболелись. Он откинул голову и зажмурился. Резные дверные косяки! Такое ему в голову не приходило, но до Хламтауна он не думал и о многом другом: о суссексских свиньях… пиггинах, ноггинах и феркинах… о бляшках для лошадиной сбруи…
Бляшки для сбруи! Усы Квиллера затрепетали, и он пригладил их костяшками пальцев. Никто больше не покупает бляшки для сбруи, говорила Мэри. И тем не менее дважды за свое краткое пребывание в Хламтауне он слышал, как справлялись об этом бесполезном украшении.
Сначала спрашивали в магазине «Немного старины», и Бен был склонен вежливо отделаться от покупателя. Вчера то же самое искали в «Древностях». А здания, между прочим, стоят рядом и внешне похожи.
Квиллер расчесал усы, стараясь немного успокоиться, и стал продумывать план действий. Двадцать четвертое декабря будет трудным днем: вечером праздник, днем еще одна встреча с главным редактором, обед с Арчи Райкером в пресс‑клубе, а утром – тактический маневр, который поможет решить очередную загадку Хламтауна.
Утром журналиста разбудили вспышки света. На кровати стоял Коко и с видимым удовольствием чистил зубы о выключатель на стене.
Квиллер встал, открыл для котов банку гранулированного мяса, побрился и оделся. Сообразив, что курьерская контора в редакции уже открыта, позвонил и заказал курьера на одиннадцать тридцать, не раньше и не позже.
– Пошлите мне самого худого и замученного из всех, – велел он диспетчеру. – Желательно с сильной простудой или насморком.
В ожидании Квиллер перенес свои карандаши и бумагу, скрепки и клей в аптекарский стол. В одном из ящичков он нашел магнитофон Айрис и отнес его хозяйке.
– Мне он больше не нужен, – вздохнула миссис Кобб, болезненно пытаясь улыбнуться. – Я даже смотреть на него не могу. Может быть, вам он пригодится для работы.
Прибывший юноша оказался неопрятным, истощенным и страдающим конъюнктивитом. Большинство курьеров «Прибоя» соответствовали подобному описанию, но этот и впрямь превосходил всех.
– Ну и берлога! – сказал курьер, осмотрев комнату журналиста. – Вы платите хозяевам или газета – вам за то, что тут живете?
– Не умничай, – ответил Квиллер, доставая бумажник. – Просто делай, что я говорю. Вот десять баксов. Иди в соседний дом…
– Елки, ну и коты! А они кусаются?
– Только курьеров «Прибоя»… Теперь слушай внимательно. Иди в антикварный магазин под названием «Немного старины» и спроси, есть ли бляшки для лошадиной сбруи.
– Чего?
– Продавец сумасшедший, так что не обращай внимания на то, что он скажет или сделает. И не дай ему понять, что знаешь меня – или что работаешь в «Прибое». Просто спроси, есть ли бляшки, и покажи деньги. И принеси мне то, что он тебе даст.
– Бляшки для лошадиной сбруи! Вы, наверное, спятили!
– Только не иди туда сразу. Поброди пару минут за углом и лишь потом отправляйся в «Немного старины»… И постарайся выглядеть не слишком умным! – крикнул Квиллер вслед уходящему курьеру, хотя в предупреждении не было необходимости.
В томительном ожидании журналист мерил комнату шагами. Один из котов прыгнул на стол и подставил выгнутую спину, Квиллер рассеянно погладил ее.
Через пятнадцать минут посланец вернулся.
– Десять баксов за эту фитюльку? Вы точно рехнулись!
– Наверное, ты прав, – вздохнул Квиллер, рассматривая медный кружок.
Это была неудача, но щекочущее ощущение в усах говорило журналисту, что он на правильном пути, и он не позволил себе упасть духом.
Днем он встретился в пресс‑клубе с Арчи Райкером и подарил ему табачную жестянку, завернутую в страницу «Харперс уикли» 1864 года.
– Это просто прелесть! – сказал редактор. – Но ты не должен был так тратиться, Квилл. Черт побери, я ничего тебе не купил! Но я плачу за обед.
После полудня Квиллер провел целый час с главным редактором, причем остался доволен встречей; потом отпраздновал Рождество розовым лимонадом и печеньем в машбюро, появился на импровизированном фуршете в фотолаборатории, где был единственным трезвым участником, и наконец отправился домой.
До свидания с Мэри оставалось три часа. Квиллер перечитал главу о торговце наркотиками. В пять вышел из дома и забрал два своих лучших костюма из хламтаунской химчистки. На них был приколот красный ярлычок.
– Вы, наверное, что‑то оставили в кармане, – сказала работница и, порывшись в ящике, нашла конверт с его именем. Квиллер посмотрел внутрь:
– Спасибо! Огромное спасибо! Выпейте что‑нибудь на Рождество, – и оставил доллар на чай.
В конверте была рулетка. Серебряная рулетка Мэри и сложенный лист бумаги.
Ощупывая гладкую серебристую коробочку, журналист вернулся к себе и выглянул из окна. Ранние зимние сумерки изо всех сил старались, чтобы хлам на заднем дворе выглядел еще более неопрятным, чем когда‑либо. Среди прочего там стояли два микроавтобуса – серый и коричневый.
Во двор можно было попасть через магазин Коббов, но Квиллер предпочитал не сталкиваться с Айрис, поэтому вышел через парадную дверь, завернул за угол и прошел к цели по небольшой улочке. Бросив взгляд на окна соседних домов, он обмерил серый микроавтобус. Так он и предполагал: результаты совпадали с записанными на клочке бумаги. А когда Квиллер обошел старую машину, то нашел еще одно доказательство: у автомобиля Бена отсутствовало левое переднее крыло.
Теперь журналист точно знал, что делать. Купив у Ломбардо пол‑литра лучшего бренди, он взбежал по ступенькам магазина «Немного старины». Парадная дверь была открыта, но сам магазин заперт.
Он зашел в «Древности».
– Вы случайно не знаете, где Бен? – спросил он у Айрис. – Я бы хотел с ним отпраздновать Рождество.
– Наверное, в детской больнице, – ответила миссис Кобб. – Он там каждый год изображает Санта‑Клауса.
Наверху журналиста ждали коты. Оба сидели посреди комнаты с напряженным выражением мордочек, которое означало: «Мы хотим кое‑что тебе сказать». Оба смотрели пристально: Юм‑Юм – прямо перед собой, напрягая чуть раскосые глаза, Коко – на лоб Квиллера.
Речь шла не об ужине, понял журналист. Здесь было что‑то поважнее.
– В чем дело? – спросил он. – Что вы желаете сообщить?
Коко повернул голову и посмотрел на маленький блестящий предмет, лежавший на полу рядом со шкафом.
– Что это? – выдохнул Квиллер, хотя в ответе не нуждался. Он знал, что это такое.
Газетчик поднял кусочек серебристой бумаги и поднес к лампе. С первого взгляда фольга казалась оберткой от жевательной резинки, но он знал, что в действительности это не так. Аккуратный прямоугольничек фольги шириной с карандаш и толщиной с лезвие бритвы.
Когда Квиллер начал открывать пакетик, Коко вспрыгнул на стол. Изящными коричневыми лапками кот переступил через карандаши, скрепки, пепельницу, пачку табака, рулетку и аккуратно нажал на зеленую кнопку портативного магнитофона Айрис.
– Хррр… сссс… хррр… сссс…
Квиллер ударил по красной кнопке, выключив храп покойного. И услышал за дверью тяжелые шаги.
По лестнице, хватаясь за перила, с трудом поднимался Санта‑Клаус.
– Заходите, отпразднуем, – пригласил Квиллер. – У меня бутылка отличного бренди.
– Достойный джентльмен, я готов! – отвечал Бен.
Он двинулся в комнату, шаркая огромными черными сапогами, отороченными искусственным мехом. Глаза Бена остекленели, от него разило перегаром: он явно не спешил домой из детской больницы.
– Хо‑хо‑хо! – заметил и добродушно поприветствовал Николас котов.
Юм‑Юм взлетела на книжный шкаф, а Коко не сдвинулся с места и вперил в гостя злобный взгляд.
– С Ро‑рождеством! – прогрохотал Санта‑Клаус.
Коко взъерошил шерсть, выгнул спину и распушил хвост, прижал уши, оскалился и зашипел. Потом вспрыгнул на стол и стал оттуда наблюдать за происходящим – с явным неодобрением, судя по ушам и усам. Наблюдательный пост был выбран с умом: хорошо видны мягкое кресло, в котором Квиллер пьет кофе, качалка, где Бен смакует бренди, и чайный столик с тарелкой копченых устриц.
Журналист медленно проговорил:
– Давайте выпьем за нашего старого друга Кобба, где бы он ни был.
Бен взмахнул стаканом:
– За вероломного подлеца!
– Вы хотите сказать, что не принадлежите к числу почитателей нашего покойного хозяина?
– Добро есть зло, а зло – добро, – отвечал старый актер.
– Хотел бы я знать, что все‑таки произошло той ночью в доме Элсворта. У Кобба был сердечный приступ или он поскользнулся на ступеньках? К его ботинкам мог прилипнуть снег. В ту ночь шел снег, правда?
От Бена, погрузившего нос в стакан, ответа не последовало.
– То есть где‑то после полуночи, – не унимался Квиллер. – Вы не помните? Разве не шел снег? Вы выходили из дома в ту ночь?
– О, шел снег, дул ветер… Дул ветер, и шел снег, – ответил Бен с соответствующими гримасами и жестами.
– Я побывал в доме Элсворта на следующий день и увидел под машиной Кобба чистую землю. Значит, когда он обчищал дом, шел снег. Самое интересное, в то же самое время там стояла и другая машина. На снегу остались ее контуры, и по ним было видно, что у машины нет левого крыла.
Квиллер замолчал и всмотрелся в лицо Бена.
– Беда, ты на пороге! – произнес тот с таинственным видом.
Журналист тщетно пробовал разные подходы. Старый лицедей оказался лучшим актером, чем он. Квиллер посматривал на часы: еще нужно побриться и переодеться перед тем, как зайти за Мэри.
Он попытался еще раз.
– Интересно, правда или нет, – начал он, – что старый Элсворт спрятал деньги…
Его прервал доносившийся со стола шум:
– Хррр… сссс… хррр…
– Коко! Брысь! – вскричал он.
Кот одним прыжком соскочил на пол и взлетел на камин.
– Если верно, что в старом доме спрятано сокровище, – продолжал Квиллер, – и Кобб нашел его…
Магнитофон не унимался:
– Хррр… сссс… ф‑ф‑фршт!
– И может быть, кто‑то видел и прикончил Си‑Си…
Квиллер лениво развалился в кресле, пристально наблюдая за Беном, и ему показалось, что тут глаза у актера забегали – не совсем характерное для Николаса выражение.
– Возможно, кто‑то столкнул Кобба с лестницы и забрал его находку…
– Хррр… фффршт! – повторял магнитофон.
Потом:
– Гррммпф!
Потом шипение пустой ленты.
Потом:
– Втирал мне очки, ты, старый дурак… Я знаю, в чем дело… Думаешь, тебе все с рук сойдет… Только через мой труп!
Это был голос Кобба. Квиллер резко выпрямился.
Магнитофон продолжал:
– Эти бедолаги, что сюда приходят… Медные бляшки, как же!.. Знаю, откуда у тебя товар… Ты обчищаешь «Гаррик»? Не смеши!..
Бен уронил стакан и вылез из качалки.
– Нет! – вскричал Квиллер, вскакивая и бросаясь к столу. – Дослушаем до конца!
Магнитофон не унимался:
– Я тут пашу за три вшивых бакса в час, а ты получаешь десять за пакетик…
Журналист посмотрел на магнитофон с восторгом и торжеством.
Тот продолжал:
– Но на этом всё!.. Ты возьмешь меня в долю, Бен, детка…
Квиллер уголком глаза заметил, как за спиной мелькнуло что‑то красное. Оно двинулось к камину, и журналист обернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как Бен в красном одеянии Санта‑Клауса тянется за кочергой. По пути Николас опрокинул чайный столик с устрицами.
Не сводя глаз с красного костюма, Квиллер протянул руку к стулу и схватил его за спинку. Но в руках остались лишь две дощечки: спинка дохлого стула развалилась.
Мгновение мужчины не сводили друг с друга глаз – Бен опирался о камин и размахивал кочергой, Квиллер сжимал в руках бесполезные деревяшки. И тут в игру вступил железный герб. Он упал с камина прямо на шею Бена. Кочерга взлетела в воздух, журналист быстро пригнулся, поскользнулся на устрице и с грохотом приземлился на правое колено.
Действующие лица застыли в немой сцене: Санта‑Клаус распростерся на полу, придавленный гербом Макинтошей; Квиллер стоял на одном колене; Коко склонился над копченой устрицей.
Когда полиция увезла Бена, а Айрис с Деннисом помогали привести комнату в порядок, зазвонил телефон. Журналист, превозмогая боль, медленно подошел к аппарату.
– Что случилось, Квилл? – обеспокоенно спросила Мэри. – Я только что слышала сирену и видела, как Бена увозят в полицейской машине. Что‑то не так?
– Всё! В том числе и мое колено, – простонал Квиллер.
– Ты снова его ушиб?
– Это другое колено. Я не могу двигаться. Не знаю, что нам делать с вечеринкой.
– Можем устроить ее у тебя. Но что же все‑таки случилось?
– Я объясню, когда придешь.
Она появилась – в голубом шифоне и с рождественскими подарками.
– Что же, в конце концов, с Беном и с твоим коленом? – потребовала она ответа.
– Сегодня мы поймали убийцу, – сказал Квиллер. – С помощью твоей рулетки я обнаружил, что Бен был в доме Элсворта во время смерти Кобба.
– Не могу поверить! Он признался, что убил Си‑Си?
– Просто подтолкнул его.
– А как насчет клада?
– Никакого клада, Мэри. Бен торговал героином. Он встречался с поставщиком в старом театре и получал товар в пакетиках по триста миллиграммов.
– Как ты это узнал?
– Коты принесли мне одну упаковку из комнаты Бена, а в романе Энди я нашел подсказку. Наркоманы спрашивали в магазине Бена бляшки для лошадиной сбруи.
– Хитро придумано.
– Иногда они заходили не в тот магазин, и Кобб понял, в чем дело. Но вот самая невероятная часть истории: когда Кобб требовал часть прибыли Бена, их разговор был записан на пленку! Коко вовремя нажал на кнопку портативного магнитофона!
– Фантастическое совпадение!
– Фантастическое? Пожалуй! Но если бы ты лучше знала Коко, ты бы так не удивлялась. Должно быть, беседа произошла в воскресенье утром, когда Айрис пошла в церковь, а я – в закусочную.
– Коко, ты герой! – сказала Мэри коту, который вольготно раскинулся на кровати. – И ты получишь за это награду: консервированную утку!.. – Она повернулась к Квиллеру: – Я взяла на себя смелость заказать ужин. Его принесут из ресторана «Толедо». Надеюсь, тебе нравятся рокфеллеровские устрицы, консервированная утка, шатобриан и французская клубника?
– О да. Но котам хватит на сегодня калорийной пищи: они только что съели целую банку копченых устриц, и, боюсь, им будет плохо. – Журналист задумчиво посмотрел на Коко и добавил: – Один секрет мы так никогда и не узнаем. Как случилось, что герб Макинтошей соскользнул с камина в нужный момент? Когда Бен схватил кочергу, намереваясь вышибить мне мозги, этот кусок железа вырубил его не хуже каратиста.
Квиллер взглянул на Коко со смесью сомнения и восхищения, и кот перевернулся на спину и стал вылизывать светлую шерсть на животе.
Зазвонил телефон.
– Наверное, наш репортер из полицейского участка, – сказал Квиллер. – Я просил позвонить, когда что‑нибудь станет известно.
Хромая, он подошел к аппарату:
– Да, Лодж. Что‑то новое?.. Так я и думал… Как он узнал?.. У него все было схвачено, а?.. Да, я знаком с ним… Нет, не буду.
Повесив трубку, журналист не стал говорить Мэри, что отдел по борьбе с наркотиками следил за Хламтауном уже три месяца глазами тайного агента по имени Холлис Прантц. Не сразу он сказал и о том, что Бен во всем сознался.
Ужин прибыл из самого дорогого ресторана города – что‑то в кастрюльках с подогревом, кое‑что под серебряными крышками, остальное – на кубиках льда; и Мэри достала свои подарки – целый ящик баночек с консервированными омарами для котов и два шотландских медных подсвечника для Квиллера.
– У меня тоже есть для тебя сюрприз, – сообщил он девушке. – Но сначала тебе придется услышать горькую правду. Смерть Энди не была случайной. Он стал первой жертвой Бена.
– Но почему? Почему?
– Бен боялся, что Энди его заложит. И Энди, и Кобб знали об источнике доходов Николаса. Наш друг актер боялся потерять то, что ценил больше всего на свете, – зрителей. Даже если ему приходилось покупать их аплодисменты.
– А бедного бродяжку на улице – тоже Бен?
– Нет, тут полиция оказалась права. Это действительно был несчастный случай: смерть от перепоя.
Мэри перевела дыхание.
– Но что теперь будет? Его станут судить! И я должна выступить свидетелем!
– Не тревожься, – успокоил ее журналист. – Ты можешь больше не скрываться. В последние два дня я встречался с начальством «Прибоя», людьми из мэрии, с твоим отцом. Я подбросил им одну идею…
– Моим отцом?!
– Кстати, неплохой человек. В результате город решил организовать Комитет по сохранению достопримечательностей. Идея выдвинута «Прибоем», а банк твоего отца будет осуществлять финансирование. Он согласился стать почетным председателем Комитета. Но руководить программой будешь ты.
– Я?!
– Да, ты! Пора тебе с толком использовать знания и энтузиазм. И еще кое‑что: вынос вещей из брошенных домов узаконят. Понадобится только разрешение и…
– Квилл, и ты все это делаешь для Хламтауна?
– Нет, в основном для тебя, – ответил он. – Если в Хламтауне будет все благополучно, думаю, что и странные ночные звонки прекратятся. Кто‑то хотел испугать тебя – испугать и выжить из района. По‑моему, я знаю кто, но чем меньше сказано, тем лучше.
Восхищенное и благодарное лицо Мэри было самым лучшим подарком – лучшим, гораздо лучшим, чем медные подсвечники, лучшим (чуть‑чуть), чем премия в тысячу долларов, в получении которой Квиллер уже не сомневался.
Однако радость его была недолгой. Глаза девушки затуманились, она судорожно сглотнула.
– Если бы здесь был Энди! – всхлипнула Мэри. – Как бы он…
– Коко! – рявкнул Квиллер. – Прочь от стены!
Коко стоял на кровати и точил когти о стену, тщательно оклеенную Энди.
– Кот работает над этой проклятой стеной с тех самых пор, как мы сюда переселились, – сказал журналист. – Уже отодрал несколько уголков.
Мэри взглянула на стену, пытаясь сдержать плач. Вдруг она резко поднялась и подошла к кровати. Коко отскочил.
– Квилл, – сказала она, – здесь что‑то еще. – Она потянула за один завернувшийся уголок, и страничка «Дон Кихота» начала отклеиваться.
Квиллер подковылял к стене.
– Тут, под страницами! – воскликнула Мэри.
– Зелень!
– Деньги!
Под отклеенной страницей оказалось три стодолларовых банкноты.
Квиллер оторвал страницу из Сэмюэля Пеписа и нашел еще три.
– Откуда это у Энди? – вскрикнула Мэри. – Он не зарабатывал столько! Вся прибыль уходила на антиквариат. – Она оторвала еще одну страницу. – Да вся стена оклеена деньгами! Как Энди…
– Может, у него был еще какой‑то доход? – предположил Квиллер. – Как ты думаешь, может, он занимался букмекерством, как и Папа Попопополус?
– Не верю, – сказала Мэри. – Энди был таким… Он был таким… Зачем ему прятать деньги? От кого?
– Обычно, – объяснил журналист, дипломатично откашливаясь, – так скрывают доходы от налоговой инспекции.
Он сказал это так нежно, как только мог, но Мэри разразилась плачем. Он обнял ее и стал успокаивать, и она хотела, чтобы ее успокоили.
Никто из них не заметил Коко, который бесшумно поднялся на кровать‑лебедь. Встав на задние лапы, он потерся мордочкой о дерево, вытянул шею, прижался к дверному косяку, почесался о выключатель – и комната погрузилась в темноту.
Двое не замечали, как над столом с рождественской уткой парят бледные привидения.

Кот, который зверел от красного

Один

Джим Квиллер плюхнулся в кресло ресторана пресс‑клуба; длинные, бессильно повисшие усы подчеркивали унылость позы и упрямое выражение лица.
Причиной его депрессии были не десять центов, которые он заплатил за выпивку, не тусклое освещение в баре, не унылое покрытие стен, не запах рыбы, приготовленной три дня назад, или несвежего пива, отдающего плесенью тюремного погреба. Квиллера выбили из колеи куда более важные вещи. Обладатель приза газеты «Дневной прибой» и самый большой среди ее сотрудников поклонник бифштексов и яблочных пирогов с ужасом читал меню, напечатанное на желтовато‑зеленоватом листке.
Редактор публицистического отдела «Прибоя» Арчи Райкер спросил:
– Что мы будем есть? Сегодня в меню картофельные оладьи.
А Квиллер все смотрел в желтовато‑зеленоватый листок, поправляя на носу новые очки и как будто не веря тому, что читал.
Одд Банзен, фотограф «Прибоя», закурил сигарету.
– Я закажу гороховый суп с ребрышками и мясное рагу. Но сперва хорошо бы двойной мартини.
Квиллер молча дочитал список блюд и начал с начала, твердя про себя: никакого картофеля, никакого хлеба, никакой сметаны в супе, ничего жареного…
Райкер – как у солидного заведующего отделом, у него и вид был солидный – сказал:
– Я возьму что‑нибудь легкое. Ну, положим, цыпленка, пельмени и салат из капусты со сметаной. А ты, Квилл?
Квиллер нервно заерзал на стуле и с кислой улыбкой взглянул на своих коллег:
– Я, пожалуй, возьму творог и половинку редиски.
– Ты, должно быть, заболел, – хмыкнул Банзен.
– Доктор Бин сказал, что мне нужно сбросить тридцать фунтов.
– Да, ты достиг интересного возраста, – весело заметил фотограф. Он был моложе, стройнее и позволял себе иронизировать.
Квиллер, как бы защищаясь, поправил усы с уже заметной сединой. Он снял очки и аккуратно положил их в нагрудный карман.
Райкер, намазывая булочку маслом, озабоченно полюбопытствовал:
– Как ты попал к доктору, Квилл?
– Мне посоветовал ветеринар, – сказал Квиллер, набивая свою причудливо изогнутую трубку. – Я взял Коко и Юм‑Юм к ветеринару, чтобы им почистили зубы. Ты когда‑нибудь пробовал открыть рот сиамскому коту? Они считают это страшным покушением на их личную жизнь.
– Хотел бы я оказаться там с видеокамерой, – заметил Банзен.
– Когда Коко понял, что мы собираемся делать, он превратился в пушистый смерч. Он оказался у ветеринара на шее, ассистент схватил его за ноги, а я за хвост, но Коко вывернулся. Потом он слетел со стола и бросился в собачий питомник. Два ветеринара и мальчик, следившие за собаками, бегали за ним вокруг клеток. Собаки лаяли, люди кричали, кошки чуть не сошли с ума. Коко запрыгнул на верх кондиционера, взлетел на восемь футов от пола и, смотря вниз, сказал все, что он о нас думает. Если вас никогда не поносил сиамский кот, вы просто не представляете себе, что такое ругань!
– Я знаю, – сказал Банзен, – у этого кота голос, как у сирены «скорой помощи».
– Я вышел из себя, и ветеринар сказал, что скорее мне нужна помощь психиатра, чем коту – услуги ветеринара. Вдобавок меня в последнее время замучила одышка. Вот я и оказался у доктора Бина.
– А как вы сняли кота?
– Ушли, оставив его там, и вскоре он появился в кабинете, вспрыгнул на стол и непринужденно зевнул.
– Один – ноль в пользу Коко, – сказал Райкер. – А что в это время делала Юм‑Юм?
– Преспокойно ждала своей очереди в коробке.
– И наверное, смеялась как одержимая, – сказал Банзен.
– Вот такая история, – подытожил Квиллер. – А в результате я на диете.
– Ты не справишься с этим.
– Нет, справлюсь! Я даже купил весы на призовые деньги. Старинные такие, из врачебного кабинета в Огайо.
Квиллер только что выиграл тысячу долларов в конкурсе «Репортаж года», и весь «Прибой» с нетерпением ждал, как этот скупой холостяк потратит свои денежки.
– А на что ты ухнул остальные? – спросил Райкер с легким сарказмом. – Послал своей бывшей благоверной?
– Да, послал ей сотни две.
– Ну и дурак!
– Она болеет.
– Но у нее богатые родственники, – напомнил Арчи. – А тебе надо купить машину или кое‑какую мебель, тогда ты мог бы обустроить квартиру.
– А моя квартира в Хламтауне довольно приличная.
– Но не настолько, чтобы привести туда новую жену!
Этот намек смутил Квиллера. Он думал о нем после ланча, когда они возвращались втроем в офис. Ему было неприятно по нескольким причинам. Во‑первых, он не любил творог. Во‑вторых, Райкер действовал ему на нервы, пока они ели, но Квиллер позволял ему это, потому что они были старыми друзьями. И в‑третьих, главный редактор пригласил их на совещание во второй половине дня. А приглашение от босса ничего хорошего не сулило. Кроме того, босс раздражал Квиллера: он был приветлив и любезен, лишь когда ему это было выгодно.
Квиллер появился на пороге главного редактора в назначенный час, в сопровождении Райкера, которому непосредственно подчинялся.
– Входи, Арчи. И ты, Квилл, – сказал редактор слащавым голосом, который он приберегал для особых случаев. – Хорошо перекусили? Я видел, как вы выходили из бара.
Квиллер ухмыльнулся.
Босс усадил их и сам опустился в кресло с высокой спинкой, излучая доброжелательность.
– Квилл, у нас для тебя новое задание, – сказал он, – я думаю, оно тебе понравится.
Квиллер даже глазом не моргнул и ожидал, что скажет главный.
– Ты у нас лучше всех разбираешься в еде, Квилл. Вдобавок в твоих статьях полно прекрасных и нужных идей. Так что эта работа должна быть поручена тебе, и только тебе. Словом, мы назначаем тебя ответственным за «Колонку гурмана».
– А это что такое? – вырвалось у Квиллера.
– Мы хотим, чтобы ты регулярно писал статьи о хорошей еде и хорошем вине. Ты будешь обедать в самых лучших ресторанах – за наш счет, разумеется. «Дневной прибой» будет платить за двоих. Ты можешь приглашать кого хочешь. – Главный редактор остановился, ожидая бурного проявления радости. Но Квиллер только мрачно смотрел на него.
– Ну и что ты скажешь, Квилл?
– Не знаю, – отвечал Квиллер. – Я два года воздерживался от спиртного, а сегодня сел на диету. Доктор Бин потребовал, чтобы я сбросил тридцать фунтов.
Босс растерялся, но только на мгновение.
– Конечно, не нужно есть все – ты только пробуй. А там пусть работает воображение. Ты знаешь, какие трюки использует торговля. Наша ведущая «Кулинарной страницы» не умеет и яйца сварить. Но ее рецепты самые лучшие в стране.
– Ну…
– Я не вижу причин, почему бы тебе не взяться за это. – Краткое показное радушие сменилось обычной деловитостью. – Мы начинаем в следующий понедельник, статья выйдет в воскресном номере, с твоей фотографией и биографией. Арчи сказал мне, что ты хорошо знаешь европейскую кухню.
Квиллер повернулся к своему другу.
Редактор публицистики виновато покачал головой.
– Я бы посоветовал тебе подстричь усы и сфотографироваться. На своей старой фотографии ты выглядишь так, будто у тебя язва желудка. – Босс встал и посмотрел на часы. – Вот такая история. Поздравляю тебя, Квилл, с новым назначением!
Когда они возвращались в отдел, Райкер сказал:
– А мог бы ты отложить эту диету на недельку‑другую? Ведь новая идея Перси разлетится в пух и прах, как и все предыдущие. Мы затеяли это потому, что узнали: «Утренняя зыбь» вводит рубрику для гурманов. А пока поживешь как король – каждый день новое свидание, и все бесплатно. Тебе, как экономному человеку, это должно понравиться. Ты ведь шотландец.
Сначала Квиллер направился в парикмахерскую, а потом в фотостудию, где пожаловался Одду Банзену на новое назначение.
– Если тебе нужна компания – я к твоим услугам, – с радостью предложил фотограф. – Я буду есть, а ты записывать.
Он усадил Квиллера в кресло, так что у того заломило спину, и повернул ему голову под невероятным углом.
– Райкер говорит, я должен выглядеть на снимке бонвиваном, – нахмурившись, сказал Квиллер.
Банзен смотрел на него через видоискатель.
– В перевернутом виде с твоими усами ты выглядишь как гончая, у которой болит живот. Улыбнись.
Квиллер попытался улыбнуться, но повиновалась только одна сторона лица.
– Почему бы тебе не начать с «Толедских тостов»? Это самое дорогое заведение. Затем ты можешь посетить все пригородные бары. – Банзен умолк на мгновение, подошел к Квиллеру и развернул ему плечи налево, подбородок – направо. – И еще напишешь статью о «Райских уголках», чтобы люди знали, какие это грязные забегаловки.
– Кто пишет статью? Я или ты?
– Вот сейчас хорошо. Чуть‑чуть улыбнись.
Квиллер снова попытался изобразить улыбку.
– Ты сдвинулся! Придется попробовать еще раз… Слушай, а если твои кошки узнают о новом задании? Ты же сможешь приносить для них много вкусных вещей.
– Я не подумал об этом, – пробормотал Квиллер. У него сразу посветлело лицо, и Банзен наконец сделал снимок.
Новый редактор «Колонки гурмана» горел желанием начать работу с «Толедских тостов», но не с Банзеном. Он позвонил Мэри Дакворт. Она была самой выдающейся личностью в его записной книжке.
– Мне так жаль, – сказала она, – но я уезжаю на Карибское море. И я уже отказалась от приглашения на обед в Клуб гурманов. Хочешь пойти туда? Ты бы мог написать статью.
– А где состоится обед?
– В «Мышеловке». Ты знаешь, где это?
– В «Мышеловке»? – повторил Квиллер. – Не очень аппетитное название для ресторана.
– Это не ресторан, – объяснила Мэри, – это дом Роберта Мауса, адвоката. М‑а‑у‑с. Мышь – по‑немецки. Маус – отличный повар. Из тех, кто запирается на ночь в кухне и составляет соус из тридцати семи ингредиентов – по памяти, и выращивает свою собственную петрушку. Говорят, он может отличить правое крылышко цыпленка от левого по вкусу.
– И где же эта «Мышеловка»?
– На Ривер‑роуд. Это странное здание, в котором произошло загадочное самоубийство. Может быть, ты раскроешь его загадку. Это было бы сенсацией.
– Когда это случилось?
– О, еще до того, как я родилась.
Квиллер фыркнул в усы:
– Не очень‑то свежие новости.
– Только не обсуждай их за столом, – предупредила Мэри. – Роберт устал разговаривать на эту тему. Я позвоню ему и сообщу, что ты придешь.
Квиллер вернулся домой пораньше, чтобы переодеться и покормить кошек. По дороге он зашел в магазин за свежим мясом. Своим кошачьим чутьем звери почувствовали его приближение еще до того, как он поднялся по лестнице. Ожидая его, они сидели, уставившись на дверь, – два пушистых комка, палевые с темно‑коричневыми лапками, аккуратно поджатыми под туловище. Черные ушки были настороже, и две пары голубых глаз вопросительно смотрели на входящего.
– Привет! Я сегодня рано. Смотрите, что я вам принес.
Кошки сразу поднялись.
– Йау! – произнес Коко грудным баритоном.
– Ммм, – пропела Юм‑Юм своим восторженным сопрано.
Она вспрыгнула на большой словарь и начала радостно драть когтями его обложку, а Коко, демонстрируя способность к воспарениям, взлетел на стол и наступил на табулятор пишущей машинки, чем вызвал движение каретки.
Досталось каждой кошке: Квиллер прошелся тяжелой рукой по шелковой спине Коко и нежно погладил более светлую Юм‑Юм.
– Как ты, моя дорогая? – Он говорил с Юм‑Юм с такой нежностью, что ему бы не поверили в редакции – такого обращения не видела от него ни одна женщина.
– Сегодня на ужин куриная печенка, – сказал он. Коко выразил одобрение, выставив на пишущей машинке левое поле. Он обладал недюжинными способностями в области механики: умел обращаться с выключателями, сам открывал двери, но больше всего его привлекала пишущая машинка с огромным количеством клавиш, рычажков и переключателей.
Квиллер рассказал в свое время об этом ветеринару, и тот заметил:
– Животные проходят разные стадии интереса, как дети. Кстати, сколько им лет?
– Не знаю. Они уже были взрослые, когда попали ко мне.
– Коко приблизительно года три‑четыре. Он хорошо выглядит и кажется очень умным.
Квиллер не стал спорить, хотя кот не просто «казался умным», но обладал феноменальными способностями. Однажды Квиллер распутал преступление, которое поставило в тупик полицию, и только его самые близкие друзья знали, что это была в основном заслуга Коко.
Квиллер нарезал для кошек печенку, разогрел ее в небольшом количестве бульона и разложил деликатес на тарелки так, как любил это делать: в центре – немного бульона, а вокруг по краям – маленькие кусочки мяса.
«Счастливцы», – подумал он. Они могли есть всё без страха потолстеть. Под гладкой палевой шерстью у них было худое мускулистое тело. Они двигались легко и грациозно, и в то же время в ногах чувствовалась сила. В мгновение ока они без всякого напряжения взлетали на холодильник.
Квиллер некоторое время наблюдал за ними, а потом обратился к новому заданию. Он сел за пишущую машинку, чтобы составить список ресторанов. Он всегда держал наготове в машинке чистый лист бумаги – прием, которым пользуются писатели, чтобы легче было приступать к работе, но, когда он машинально взглянул на бумагу, пальцы его замерли над клавишами. Квиллер надел новые очки и взглянул повнимательнее на одну‑единственную букву, напечатанную вверху страницы.
– Я так и знал, что ты рано или поздно научишься обращаться с машинкой, – сказал он, обернувшись через плечо. Из кухни последовал ответ – Коко одновременно проглотил кусок и попытался ответить хозяину.
Это была большая буква «Т». Машинка была в верхнем регистре – видимо, Коко наступил на переключатель регистров левой лапкой, а правой на букву.
Квиллер припечатал к «Т», оставленной Коко, «оледские тосты», а затем столбцом: «Телячьи нежности», «На любителя» в отеле «Стилтон» и несколько названий придорожных заведений, национальных ресторанов и подземных бистро.
Затем он переоделся для обеда, скинув твидовый пиджак, красный шотландский галстук, серую рубашку и брюки цвета придорожной пыли – то, в чем обычно появлялся в «Дневном прибое». Одеваясь, он взглянул на себя в зеркало и не слишком обрадовался отражению: лицо располнело, мускулы вялые, там, где должны были быть мышцы, кожа обвисла складками.
С некоторой надеждой, но совсем не уверенно он ступил на весы, ржавые, с грузом на одной стороне и рычагом на другой. Рычаг со скрипом пошел вверх. Квиллер задержал дыхание и передвинул противовесы по рычагу, добавляя четверть фунта, полфунта, затем один, два, три, пока рычаг не пришел в равновесие. Он съел на завтрак только грейпфрут, во время ланча удовольствовался творогом, и вот он на три фунта тяжелее, чем был утром.
Он перепугался. Испуг сменился разочарованием, затем злостью.
– Черт побери, – пробормотал он. – Я не хочу разжиреть из‑за этого мерзкого задания.
– Йау! – сказал Коко, как бы подбадривая его.
Квиллер сошел с весов и снова критически посмотрел на себя в зеркало. Он почувствовал прилив уверенности, как будто разряд прошел через его дряблую плоть. Он расправил грудь, втянул живот и ощутил прилив новых сил.
– Я напишу эту колонку, – объявил он кошкам. – И я буду придерживаться диеты, чего бы мне это ни стоило.
– Йау‑йау, – сказал Коко.
– Три фунта! Я не могу в это поверить! – Квиллер не заметил, что, когда он встал на весы, Коко положил на подставку передние лапы.

Два

Переодеваясь к обеду, Джим Квиллер чувствовал свой возраст. Он теперь читает в очках; в усах и густых волосах проклюнулась седина, а полнота – еще одно напоминание о сорока шести. Но еще до окончания вечера он снова ощутил себя молодым. Он взял такси до Ривер‑роуд, где находилась резиденция Роберта Мауса, – за пределами оживленного торгового центра, ресторана «Морской приют» Джо Файка с его бесчисленными автостоянками, за катком и складом пиломатериалов. Между пристанью и теннисным клубом стояло огромное здание из камня. Квиллер видел его и раньше и думал, что оно было центром отправления какого‑нибудь мистического культа. Оно стояло вдали от шоссе, независимое, загадочное, за железной оградой. Перед зданием зеленела лужайка. Само здание напоминало египетский храм, который разрушили, а потом в спешке восстановили.
Массивные двери обрамлялись колоннами, которые не иначе как привезли с Нила. Но другие архитектурные элементы здания были совершенно в ином стиле: высокие трубы каминов, большие фабричные окна на верхнем этаже, с одной стороны – пристроенный гараж, второй, в более современном стиле, – с другой, бесконечные пожарные лестницы, выступы и карнизы, которые совершенно не сочетались друг с другом.
Квиллер взялся за дверное кольцо. От удара кольца по двери послышалось эхо. Он смиренно ждал. Его желудок сокращался от голода. Наконец дверь на скрипучих петлях отворилась. Следующие полчаса он почти ничего не соображал. Сперва его приветствовал стройный молодой человек с нагловатым выражением глаз и смешными – длинными, курчавыми – бакенбардами. Несмотря на то что на нем была форменная одежда слуги, в руке он держал наполовину выпитый бокал шампанского и сигарету. И он улыбался, как Чеширский кот.
– Добро пожаловать, – сказал он. – Вы, должно быть, тот репортер из газеты.
Квиллер зашел в затемненное помещение, которое было прихожей.
– Микки‑Маус на кухне, – сказал молодой человек. – Я Уильям. – Он переложил сигарету, чтобы пожать гостю руку.
Квиллер поздоровался с приветливым молодым человеком – то ли привратником, то ли управляющим.
– Просто Уильям? – спросил он.
– Уильям Вителло.
Квиллер быстро взглянул на его лицо:
– Вителло! Я поклялся бы, что вы ирландец.
– Моя мама ирландка, но папа итальянец. Вся моя семья – такая смесь, – объяснил Уильям с широкой улыбкой. – Проходите. Все уже в Большом зале. Я вас представлю.
Они вошли в гигантский зал, настолько темный, что многочисленные лампы в торшерах и подсвечниках едва освещали его; в полумраке Квиллер различил балкон, поддерживаемый египетскими колоннами, и широкую лестницу, охраняемую сфинксами. Пол и стены были выложены керамической плиткой шоколадного цвета, и голоса, отражаясь от гладких поверхностей, резонировали и жутко искажались.
– Обиталище привидений, я бы так сказал, – заметил Квиллер.
– Вы еще ничего тут не знаете, – обронил Уильям, – это загадочное место.
В самом центре зала был накрыт обеденный стол, но гости пили коктейль под нависавшим балконом, где нашли уютный уголок.
– Шампанского или шерри? – спросил Уильям. – Хочу вам сказать, шерри сегодня просто убийственное.
– Спиртное можно пропустить, – сказал Квиллер, доставая из кармана табак и трубку в надежде, что табак заглушит голод.
– Сегодня у нас малый сбор. Большинство гостей и живут здесь. Хотите познакомиться с кем‑нибудь из девочек? – Уильям направил взгляд Квиллера на двух брюнеток.
– Живут здесь? Что это за заведение ваша «Мышеловка»?
Уильям даже подпрыгнул от восторга.
– Как, вы не знаете?! Это что‑то вроде гостиницы. Центр искусств. Мастерские на веранде, большая гончарная мастерская в задней части здания. Она была еще до того, как Микки‑Маус купил этот дом. Я тоже здесь обитаю благодаря его покровительству. Я занимаюсь в художественной школе и получаю комнату и пропитание за то, что выполняю определенные служебные обязанности и достаточно тяжелую, надо заметить, работу.
– Стрижка газонов явно не входит в ваши обязанности, – заметил Квиллер и качнул головой в сторону заросшей лужайки.
Уильям еще раз усмехнулся и похлопал репортера по спине:
– Идемте, я познакомлю вас с Хикси и Розмари. Только будьте осторожны с Хикси – она жаждет выйти замуж.
Женщины стояли около буфета. Розмари Уайтинг, симпатичная женщина неопределенных лет, держалась очень скромно. Хикси Райс была моложе, полнее, громче, и у нее были более длинные ресницы.
Хикси была чрезвычайно занята шампанским и бутербродами с анчоусами, в то же время она непрерывно говорила высоким голосом:
– Я просто млею от шоколада, от шоколадного масла, печенья с шоколадом, пирога с орехами и шоколадом и пралине – от всего, что сделано из шоколада, трех чашек сахара и фунта масла. – Она остановилась, чтобы положить в рот устрицу, завернутую в кусок бекона.
Хикси занимала собой большое пространство. Ее тело выпирало там, где позволяло тесно прилегающее оранжевое платье. Волосы, похожие на шоколадное суфле, обрамляли полное с ямочками лицо.
– Хотите икры? – спросила Квиллера Розмари.
Он глубоко вздохнул и решительно отказался.
– Она богата витамином D, – добавила она.
– Нет, спасибо, – ответил он.
– Масло – это конек Микки‑Мауса, – сказал Уильям. – Единственный раз, когда он потерял самообладание, – это когда мы устроили маленький завтрак и закончились наши последние три фунта масла. Он был в панике.
– К несчастью, животные жиры… – начала было Розмари тихим голосом, но ее прервала Хикси:
– Я ем много потому, что нервничаю. Но лучше уж я буду толстой и веселой, чем худой и нервной.
Нужно признать, что я очень расположена к людям. – Она взмахнула ресницами и взяла еще один бутерброд. – Что сегодня в меню, Уилли?
– Выбор небольшой: суп из кресс‑салата, моллюски в желе, фаршированные жареные цыплята, тушеный цикорий. Я ненавижу цикорий, жареные помидоры с карри, салат.
– Шарлот назвала бы это маленьким перекусом, – заметила Хикси.
– Шарлот никогда не ест по‑настоящему, – объяснил Квиллеру Уильям. – Она только перекусывает. Вон она, Шарлот, – белые волосы и пять фунтов украшений.
Женщина с волосами как сахарная вата что‑то быстро говорила двум полным джентльменам, которые слушали ее скорее из вежливости, чем из интереса. Они были членами общественной комиссии по изобразительному искусству. На их деньги была основана «Утренняя зыбь». Еще они содержали художественную школу и финансировали городскую парковую систему. Внимание Квиллера привлек другой человек, который нервно мерил шагами Большой зал. Он показался ему знакомым. У него было привлекательное задумчивое лицо, на котором, стоило какой‑нибудь женщине посмотреть на него, появлялась ослепительная улыбка. Но его бритая голова вселяла ужас.
Изучая других гостей, Квиллер отметил приятного рыжего господина в костюме оливкового цвета… Молодого человека с маленькой бородкой… А потом он увидел ее.  На секунду у него захватило дух.
«Не может быть», – сказал он себе.
И все‑таки он не ошибся. Это была ее маленькая фигура, тяжелые каштановые волосы, ее лукавая улыбка.
В это мгновение она повернулась к нему и застыла, не веря своим глазам. У него защекотало верхнюю губу, и он провел рукой по усам. Она двинулась в его направлении, скользя все так же, как и раньше, ее платье колыхалось, как и много лет назад, ее мелодичный голос произнес:
– Джим Квиллер! Неужели это ты?
– Джой! Джой Уитли!
– Я не могу в это поверить! – Она уставилась на него и затем кинулась к нему в объятия.
– Дай я посмотрю на тебя, Джой… Ты ничуть не изменилась.
– Да нет же!
– Сколько лет назад это было?
– Пожалуйста, не считай… Какие у тебя усы, Джим! Ты стал сильнее, крупнее.
– Ты хочешь сказать, потолстел? Спасибо, ты всегда была чертовски добра.
Она отодвинулась.
– Не всегда. Мне стыдно за то, что я сделала.
Он смотрел на нее и чувствовал, как галстук сжимает ему горло.
– Я не думал, что встречу тебя снова, Джой. Что ты здесь делаешь?
– Мы живем здесь уже с января. У нас с мужем гончарная мастерская в задней части здания.
– Ты замужем? – Затеплившиеся было у Квиллера надежды рухнули.
– Моя новая фамилия – Грэм. А ты что здесь делаешь, Джим?
– Никто не называет меня больше Джимом. Меня все зовут Квиллом вот уже двадцать лет.
– Тебя все еще путают с киллером?
– Моя фамилия выводит из себя наборщиков и корректоров.
– Ты женат?
– В настоящий момент вроде бы нет.
– Где ты работаешь?
– В «Дневном прибое». Уже больше года. Ты не видела моих статей?
– Я не увлекаюсь чтением, разве ты не помнишь? А мой муж просто не выносит художественной критики в «Прибое». Поэтому мы покупаем «Утреннюю зыбь».
– Скажи мне, Джой, где ты была все эти годы?
– Главным образом в Калифорнии, до того как мистер Маус пригласил нас принять на себя обязанности по управлению гончарной мастерской. Нам нужно о многом поговорить. Очень нужно… Когда мы сможем?
– Джой, – сказал Квиллер, понизив голос, – почему ты тогда убежала?
Она вздохнула, посмотрела по сторонам:
– Я объясню позже, но сначала позволь познакомить тебя с моим мужем… До того, как невыносимый мистер Г. выйдет из себя, – добавила она, кисло улыбнувшись.
Квиллер посмотрел в противоположный конец зала и увидел высокого костлявого человека. Он смотрел на них. У Дэна Грэма были выцветшие морковного цвета волосы, выступающий кадык, веснушчатая кожа, натянутая на скулах и кистях. На нем был драповый пиджак, неглаженая рубашка и сандалии на босу ногу. Наверное, он мнит выразить этим свой свободный художественный дух, подумал Квиллер, но вместо того выглядит неопрятным и заброшенным.
Грэм сдержанно кивнул головой, когда Джой представила ему Квиллера как свою «старую любовь». Она подчеркнула это, пожалуй, не из озорства, а из вредности. И Квиллер подумал, что не все‑то у них хорошо. Он почувствовал вину, потому что в глубине души был этому рад.
Он сказал Дэну Грэму, что знаком с его женой с детства и что работает в «Дневном прибое».
Грэм что‑то пробормотал в ответ. Он говорил быстро, проглатывая слова.
– Простите, не понял.
– Я готовлюсь к выставке. Может быть, вы напишете обо мне статью?
Джой добавила:
– Это будет семейное шоу. Мы работаем в разных стилях. Ты должен прийти на открытие, Джим.
– Я не очень хорошего мнения о вашем художественном критике, – пробормотал ее муж. – Его обзоры не стоят выеденного яйца.
– Никто не любит нашего художественного критика, – заметил Квиллер. – Это та работа, которой я ни за что не хотел бы заниматься. И все‑таки, как вам нравится город, мистер Грэм?
– Да я и двух центов не дам за этот ваш город. – Квиллер уже приспособился к его быстрому потоку речи и к тому, как он свободно пользуется устаревшими выражениями и клише. – Я хотел бы работать в Нью‑Йорке или, на худой конец, в Европе.
– А мне очень нравятся эти места, – сказала Джой. – Я бы хотела остаться здесь.
У нее все было «очень». Квиллер помнил ее безграничный энтузиазм.
Грэм взглянул вопрошающе на обеденный стол:
– Печенье‑варенье! Как насчет того, чтобы перекусить? Я готов съесть быка. Шампанское… – Он держал в руке пустой бокал. – Оно только вызывает аппетит.
– Можете себе представить, – сказал Квиллер, – я еще не знаком с хозяином.
Джой схватила его за руку:
– Как, ты не видел его? Пойдем на кухню. Вот увидишь, Роберт Маус – очень славный малый.
Она провела его по низкому коридору в задней части здания, сжимая его пальцы и прижимаясь к нему, пожалуй, ближе, чем это было необходимо. Они шли молча, прекрасно чувствуя, о чем думает каждый.
Кухня занимала просторное живописное помещение, пропитанное запахами трав и вина. Своим керамическим полом, белым потолком и гигантским камином она напомнила Квиллеру кухни, которые он видел в Нормандии. Медные котлы, пучки сушеного укропа и розмарина, висящие на крючках, ножи и топорики для рубки мяса, разложенные в ряд. На открытых полках стояли сковородки для омлета, блюда для суфле, медные тазы, сковороды для рыбы, салатницы и несколько загадочных предметов, ничего не говоривших непосвященному.
Над всем этим возвышался огромный, ладно скроенный, крепко сбитый человек средних лет, в белейшей рубашке, украшенной золотыми запонками и несколько устаревшего фасона галстуком. Он держался с достоинством верховного судьи. Вокруг пояса у него было повязано полотенце.
Когда Джой Грэм представила гостя, он оторвался от замешивания теста и, протянув руки, покрытые мукой, как бы извиняясь, с некоторой задержкой сказал:
– Здравствуйте.
Ему помогала женщина в белом, которой он отдавал указания ровным тоном:
– Заморозьте это, пожалуйста… приготовьте сковородку… А теперь мне нужны цыплята, миссис Мэрон. Спасибо.
Он начал отделять мясо от костей точными ударами своего страшного ножа.
– Вы великолепно обращаетесь с этим орудием, – сказал Квиллер.
Маус перевел дух, прежде чем ответить:
– Мне это приносит чрезвычайное удовлетворение. – Он сделал еще один разрез, шлепнул по тушке плоской стороной ножа. – Подайте, пожалуйста, лук, миссис Мэрон.
– Чрезвычайно интересное здание, – заметил Квиллер, – я никогда не видел ничего подобного.
Хозяин обдумал замечание, прежде чем ответить.
– Пожалуй, его можно назвать архитектурным кошмаром, – сказал он. – Со всем уважением к покровителю искусств, построившему его, нужно признать, что его энтузиазм и материальные возможности пересилили его эстетические познания.
– Но комнаты наверху великолепны, – сказала Джой. – Можно я проведу Джима на балкон, мистер Маус?
Он отвесил грациозный поклон:
– Если это доставит вам удовольствие. Я полагаю, комната номер шесть открыта.
Квиллеру никогда не приходилось видеть ничего подобного. Мастерская, в которую они вошли, была в два этажа высотой, половину стены занимало окно с венецианской рамой. Весенний закат наполнял комнату оранжевым светом, три маленьких из особого стекла окна над столом отбрасывали свои собственные радуги.
Квиллер остановился в восхищении:
– Мне нравится эта мебель! – Она была массивна, будто средневековая, с резьбой и каркасом из стали.
– Она принадлежит Хэму Гамильтону, – сказала ему Джой, – он пришлет за ней, как только узнает, где будет жить.
– Он переехал?
– Его перевели во Флориду. Он занимается поставкой продовольственных товаров.
Квиллер с интересом осматривал комнату. Впечатление дополнили большое кресло, обитое пледовой тканью, ряд встроенных книжных шкафов и, наконец, белая медвежья шкура.
– Эта комната сдается? – спросил он.
Глаза Джой заиграли.
– О Джим, ты хотел бы жить здесь?
– Это зависит от оплаты – и других обстоятельств. – Он думал о Коко и Юм‑Юм.
– Давай прямо сейчас поговорим с мистером Маусом.
Он помнил Джой именно такой – мгновенные решения и безотлагательные действия.
– Нет, давай подождем, пока окончится обед. Я хочу еще подумать.
– О Джим! – воскликнула она, бросаясь ему на шею. – Я так много о тебе думала все эти годы.
Он услышал, как бьется ее сердце, и прошептал:
– Почему ты пропала? Как ты могла меня так оставить, не написав ни строчки, ничего не объяснив?
Она отшатнулась:
– Это долгая история. Пойдем к столу, – и улыбнулась ему улыбкой, от которой у него всегда начинало сильнее биться сердце.
На дубовом без скатерти столе стояли тяжелые керамические тарелки и лежали приборы, освещался стол свечами в тяжелых канделябрах. Место Квиллера оказалось между Хикси Райс и беловолосой женщиной, которая представилась как Шарлот Руп. Джой сидела на противоположном конце стола между Бейзилом и Бейли Пенниманами, так что она могла переговариваться с Квиллером только знаками.
Напротив него сидел лысый господин с приклеенной к лицу улыбкой. Он приподнялся и поклонился, прижав правую руку к сердцу:
– Меня зовут Макс Сорэл.
– Джим Квиллер из «Дневного прибоя». Я уже видел вас где‑то?
– У меня ресторан «Телячьи нежности».
– Да, я обедал там однажды.
– Заказывали телячью отбивную? Это наше фирменное блюдо. Я считаю, что мы теряем деньги на каждой порции. – Произнося это, владелец ресторана тщательно протирал салфеткой приборы.
Гости заработали ложками. Квиллер попробовал суп из кресса – чрезвычайно вкусный. Однако, к своему удивлению, он не обнаружил большого желания доедать его. Приподнятое настроение притупило аппетит. И глаза, и мысли были направлены на Джой. Он теперь понял, почему его всегда привлекали женщины с прозрачной кожей. В этот вечер блестящие темные волосы Джой были заплетены в косу и закручены вокруг головы в виде короны. На ней было тонкое платье, совсем как те, что она носила раньше и из‑за которых он дразнил ее. Она покупала обрезки гардинной ткани и шила невероятные, романтичные и совершенно непригодные для носки платья. Каким же сумасшедшим ребенком она была тогда!..
Уильям переставил блюдо справа, придвинул поближе моллюсков; фальшиво насвистывая, разлил вино. Закончив разносить еду, он присоединился к гостям за столом, немедленно став центром разговора.
– Необычно это все, – заметил Квиллер, обращаясь к Хикси.
– Роберт очень снисходителен, – сказала она, – он кажется угрюмым, но на самом деле вполне нормальный. Можно мне еще масла?
– Как вы поселились здесь?
– Я пишу рекламные тексты для компании, оформляющей счета за продуктовые товары. Вы, наверное, большой гурман, иначе Роберт не пригласил бы вас. Познакомьтесь: мисс Руп – управляющая рестораном.
– Да, я заведую одной из закусочных мистера Хэшмана, – сказала женщина слева, перебирая браслеты на руке. Она была маленькая и подвижная, почти уже пенсионного возраста. На ней было множество странного вида украшений. – Я начала работать на мистера Хэшмана почти сорок лет назад. До этого я была секретарем у покойного мистера Пеннимана, и, таким образом, я кое‑что знаю о газетном бизнесе. Я восхищаюсь газетчиками. Они так умны в подборе слов… Может быть, вы поможете мне. – Она достала кроссворд из кармана своей огромной сумки. – Вы знаете слово из четырех букв, начинающееся на «а», обозначающее «любовь»?
– Попробуйте «амур», – предложил Квиллер.
– О, вы просто чудо! – В восхищении она вписала слово в вертикальный столбец.
Подали курицу, и снова Квиллер без труда отказался от нее. Он задумчиво передвигал свою еду вилкой по тарелке и слушал говоривших.
– Вы представляете, трюфели продаются за семьдесят пять долларов фунт, – заметил Сорэл.
– Маунтклеменс был мошенником, вы знаете, его знаменитый раковый суп варили из консервированных продуктов.
– Чердак нашей «Мышеловки» доставляет мне бездну удовольствия. Я нашла там стопку старых писем и блокнотов, – сказала Джой Бейзилу Пенниману.
– Вы можете сыпать пшеничную муку почти в каждое блюдо, и это очень полезно для здоровья, – советовала Розмари Уайтинг.
– Все знают, что коктейль из креветок устарел, – объявила Хикси.
– Я знаю одного повара с тридцатилетним стажем, – сообщил рыжий.
Джой добавила:
– Вы будете поражены, если узнаете, что я нашла на чердаке. Это кого угодно выведет из равновесия.
Человек с бородкой оглашал кулинарный секрет:
– Я всегда тру сыр руками. А немного перемолотого мяса с голени улучшает вкус.
Маус во главе стола был погружен в изучение собственных творений, пробовал каждое, неподвижно глядя в пространство и шевеля губами и языком. Наконец он произнес:
– По‑моему, запеканка немного передержана.
– Напротив, она великолепна, – уверила мисс Руп. Она повернулась к Квиллеру: – Мистер Маус великолепно готовит. Он открыл способ жарить молочного поросенка, не удаляя глазных яблок. Представляете!
– А вы знаете, – сказал Квиллер, повышая голос, чтобы привлечь всеобщее внимание, – что миссис Грэм тоже прекрасно готовит? Когда ей было семнадцать лет, она изобрела банановый торт и победила на конкурсе штата.
Джой очень мило покраснела.
– Юношеское вдохновение: торт из бананов, кокосовых орехов, клубники, шоколада, грецких орехов, алтея и взбитых сливок.
– Я не знаю, как она готовит, – сказал Макс Сорэл, – но гончар она первоклассный. Ее руками сделано вот это. – И он дотронулся вилкой до своей тарелки.
– Спасибо мистеру Маусу, который сделал мне такой замечательный заказ, – сказала Джой, потупя взор.
Квиллер посмотрел на неотшлифованные тарелки серого цвета, обведенные по краям коричневым.
– И ты сделала все эти тарелки руками? Сколько?
– Полный набор на двадцать четыре персоны.
Сорэл победно обвел глазами обедающих и обратился к Джой:
– Они великолепны, дорогая. Если бы я был миллионером, я бы попросил тебя сделать все тарелки для моего ресторана.
– Спасибо, Макс.
– И сколько это у тебя заняло? – спросил Квиллер.
– Мм… Трудно сказать… – начала Джой.
– Это еще ничего, – прервал ее Дэн Грэм громким голосом. – Когда мы жили на побережье, я создал комплект из шестисот тарелок для одной из кинокомпаний.
Его речь нарушила разговор. Все головы немедленно склонились над салатами.
– А вот Веджвуд, – продолжал Грэм, – так тот сделал девятьсот шестьдесят два предмета для Екатерины Великой.
За столом воцарилась тишина, пока Уильям не сказал:
– Кто‑нибудь играет в бридж после обеда? Я хочу отвлечь ваши мысли от изжоги.

Три

Вернувшись домой, Квиллер сообщил хозяйке, что переезжает. Она заплакала. Деньги за квартиру на месяц вперед, которые он дал ей за хлопоты, вызвали целый поток слез.
Хотя плата за квартиру в «Мышеловке» была выше, чем на Цвингер‑стрит, Квиллер убедил себя, что изысканная кухня более подходит его новому назначению, а кошкам понравится медвежья шкура. Однако он точно знал, какова истинная причина переезда.
Кошки спали, когда он вошел. Он разбудил их. Коко, не открывая глаз, лизал нос Юм‑Юм. Она лизала правое ухо Коко; Коко лизнул лапу, которая оказалась его собственной, а Юм‑Юм лизнула своим шершавым языком ладонь Квиллера. Он дал им остатки моллюсков в желе, а затем позвонил Арчи Райкеру.
– Надеюсь, я не разбудил тебя, – сказал он, – ты не представляешь, кто снова появился в моей жизни сегодня вечером, – Джой!
Последовала настороженная пауза на другом конце линии.
– Джой Уитли?
– Она теперь Джой Грэм. Она замужем.
– Чем она занимается? Где ты видел ее?
– Они с мужем художники. Приехали из Калифорнии.
– Джой – художница?
– Они занимаются керамикой. У них гончарная мастерская на Ривер‑роуд, а я завтра же снимаю комнату в этом самом доме.
– Будь осторожен, – предупредил Арчи.
– Не делай преждевременных выводов. Что касается меня, то здесь все кончено.
– Как она выглядит?
– Прекрасно. Быстра, как и раньше. Она все та же увлекающаяся девчонка – сначала действовать, а потом думать.
– Она объяснила, почему…
– У нас было слишком мало времени, чтобы поговорить.
– Ну и новость, давай‑ка я позвоню Рози и расскажу ей.
– Встречаемся завтра в полдень, – сказал Квиллер. – Я зайду в магазин «Кипер и Файн» посмотреть новый костюм. Мне нужно обновить мой гардероб.
Он ослабил галстук и опустился в кресло, погрузившись в странные воспоминания: Джой опустила ленту в тесто на кухне у тетки; ее волосы в швейной машине. Когда он был мальчиком, он писал стихи о ней. Квиллер встряхнул головой. Это было невероятно.
Во вторник утром – в воздухе радостно пахло весной – он купил новые ботинки и модный костюм. В полдень он обедал с Арчи Райкером, вспоминая прошедшие дни в Чикаго, когда они были молодыми репортерами и ходили на свидания. После он заказал машину и перевез свои вещи в «Мышеловку».
Коко и Юм‑Юм путешествовали в коробке из‑под консервированного супа, с отверстиями для воздуха, и во время путешествия коробка колыхалась и прыгала, издавая вой и шипение. Коко, будучи хорошим стратегом, желая привлечь внимание, делал вид, что хочет убить Юм‑Юм. Она всегда превосходно ему подыгрывала. Но Квиллер был знаком с их трюками и не поддавался на провокации.
Миссис Мэрон, домоправительница, впустила Квиллера, несшего коробку. У нее было грустное лицо желтоватого оттенка, с невыразительными глазами. Усталой походкой она провела его через Большой зал, освещенный теперь дневным светом, падавшим из высоких окон.
– Я убрала в комнате номер шесть, – сказала она. – Уильям мыл стены на прошлой неделе. Он принесет ваши вещи, когда вернется из школы.
Потоки полуденного солнца лились через огромное окно.
Керамический пол блестел и переливался радостными отсветами; темная дубовая мебель сверкала полировкой. Рамы окон изумляли чистотой. Миссис Мэрон опустила холщовые шторы и сказала:
– Мистер Маус не сообщил мне, когда вы будете кушать. Все здесь едят в разное время.
– Я буду завтракать, а потом всякий раз стану предупреждать вас, если захочу пообедать или поужинать, – ответил Квиллер. – Сегодня, например, приду только на ужин. А что у вас с телефоном? Он подсоединен?
– Я позвоню на телефонную станцию. – Миссис Мэрон внезапно подскочила: – Ой, что в этой коробке?
Коробка из‑под супа, которую Квиллер поставил на стол, затряслась, издавая не совсем обычные для себя звуки.
– У меня две сиамские кошки, – объяснил он. – И мне желательно быть уверенным, что они не убегут, миссис Мэрон.
– Они дорого стоят?
– Они чрезвычайно дороги для меня, и я бы не хотел, чтобы с ними что‑либо случилось. Пожалуйста, следите за дверью, когда будете убирать здесь.
Когда домоправительница ушла, Квиллер закрыл дверь, проверив замок и щеколду, изучил защелки на форточках над столом, окно в ванной, вентиляционное отверстие и все остальные места, через которые могли бы при желании убежать его питомцы. После этого он открыл коробку.
Кошки осторожно вышли, осматриваясь по сторонам. Потом, как по команде, пригнулись и, почти касаясь животами пола, начали подкрадываться к шкуре. Животное не напало и не сделало попыток убежать. Коко смело сунул морду в пасть медведя, понюхал зубы и заглянул в стеклянные глаза. Юм‑Юм грациозно ступила на шкуру и принялась кокетливо кататься по ней.
Натренированный глаз Квиллера изучил комнату на наличие опасных мест и нашел ее вполне безопасной для кошек. Они не зароются ни в какой угол. Кровать, матросская койка, располагалась между двумя бельевыми шкафами. В комнате не было растений, которые Юм‑Юм могла бы пожевать, а настольная лампа была достаточно тяжелой, чтобы выдержать кошачью гонку.
Они могут развлекаться, глядя на голубей за окном, а дубовый обеденный стол будет прекрасным местом для их голубой подушки.
– Я думаю, это место подойдет вам, – сказал Квиллер, обращаясь к кошкам.
Ответ последовал из ванной, где Коко мяукал в экзальтации, явно получая удовольствие от своего громкого голоса, усиленного эхом.
Хозяин веселящегося кота тоже пребывал в радостном состоянии. Душевный подъем был как бы компенсацией за калории, которые он не получил за завтраком. Ощущая себя даже слегка похудевшим, Квиллер размышлял, прилично ли будет вот прямо сейчас зайти в мастерскую к Джой.
Потом он вспомнил о баночке с куриными консервами, которая лежала в кармане пальто. Раздобыв консервный нож, он вынул мясо и принялся укладывать кусочки на глиняную ручной работы тарелку. В это время кто‑то игриво постучал в дверь. Может быть, это Джой? Он поспешно поставил тарелку на пол, посмотрел, где кошки, и закрыл за ними дверь в ванную.
Прежде чем открыть, он взглянул на себя в зеркало, расправил галстук и провел рукой по волосам. С выражением умиления на лице он распахнул дверь.
– Привет, – сказал Уильям. Он стоял улыбаясь, держа в руках чемодан и связку книг.
– А, это вы, – с легким разочарованием произнес Квиллер, и его лицо приняло обычное выражение. – Спасибо, оставьте все где‑нибудь здесь.
– У вас самые лучшие комнаты во всем здании, – сказал слуга, входя в помещение с хозяйским видом. – Сколько Микки‑Маус берет с вас?
– Внизу есть еще коробки, – уклонился от ответа Квиллер. – Весы и большой стальной герб. Вам будет нетрудно принести их тоже? – Он начал распаковывать книги и ставить их в ряд во встроенный книжный шкаф в углу комнаты.
Уильям подошел к окну:
– Хороший вид. Отсюда можно наблюдать все вечеринки в порту. Вы играете в бридж?
– Боюсь, от меня не будет большого толку в этой игре, – пробормотал Квиллер.
– Вы что, действительно читаете все это? – Слуга поднял том Тойнби, который Квиллер купил за десять центов на распродаже. – Что я читаю, так это детективы… Господи, что это?
Из ванной раздался душераздирающий вопль.
– Одна из кошек. Кстати, их ящик с песком тоже внизу. Хорошо бы принести его сюда в первую очередь.
– Можно я посмотрю на них? – Уильям направился в сторону ванной.
– Нет, подождите, пока мы все занесем, – сказал Квиллер с ноткой раздражения в голосе, – они могут выскочить в холл. В новом месте они ведут себя неадекватно.
– Должно быть, здорово работать в газете? Вы пишете об убийствах?
– В настоящий момент – нет. Это не мой профиль.
– А чем же вы занимаетесь сейчас?
В Квиллере закипало раздражение. Однако любопытство и настойчивость юноши напомнили ему его самого, когда он только начинал работать.
– Послушайте, я расскажу о себе завтра, – сказал он. – Давайте сначала поднимем мои вещи. А потом я хотел бы зайти в гончарную мастерскую.
– Грэмы не любят посетителей, – сказал Уильям. – Особенно когда работают. Хотя, конечно, если вы не против, чтобы вас выставили за дверь…

Квиллер не видел Джой до самого обеда. Обед был накрыт на большом круглом столе в конце кухни, так как обедающих было всего шестеро. Роберта Мауса не было, а мисс Руп и Макс Сорэл ушли на работу.
В кухне пахло жареным мясом, сыром, горящими в камине поленьями и острыми духами Джой. Подрумянив щеки и наложив тени на глаза, она была сегодня особенно привлекательна.
Квиллер попробовал кукурузный суп, съел половину порции ростбифа с брюссельской капустой и отказался от сдобной булочки.
– Все хорошо, – уверил он миссис Мэрон, приготовившую обед, – я просто хочу похудеть.
– Вы умеете готовить, мистер Квиллер? – спросила Хикси.
– Несколько изысканных блюд для моих кошек.
Разговор за столом не клеился. Грэмы были явно не в духе, Уильям ел так, будто это был последний обед в его жизни. Квиллер развлекал соседей рассказами о Коко и Юм‑Юм.
– Они чувствуют запах через дверь холодильника, – говорил он. – Если внутри омары – курицу они не едят, если курица – не будут есть говядину. О лососине и говорить нечего. Утром Коко звонит, чтобы ему дали завтрак; он наступает на табулятор пишущей машинки, каретка передвигается, и раздается звонок. В один прекрасный день, я думаю, он научится печатать.
Квиллер чувствовал себя в ударе в присутствии Джой, однако чем больше он говорил, тем больше ощущал ее подавленность.
Наконец она сказала:
– У меня был кот, но пару недель назад он пропал. Я ужасно по нему скучаю. Его звали Раку.
Тут впервые за весь вечер заговорил ее муж:
– Кто‑то, наверное, украл Блимпа. Я его так называл – Блимп, – самодовольно добавил он.
– Что за кот у вас был? – спросил Квиллер Джой. – Вы выпускали его?
– Нет, но коты как‑то находят способ улизнуть. У него была длинная дымчато‑коричневая шерсть.
– Люди воруют котов и продают в лаборатории, где их используют для опытов, – продолжал Дэн Грэм, ни к кому конкретно не обращаясь.
Джой заскрипела зубами:
– Дэн, пожалуйста, не начинай опять об этом.
– А это неплохой бизнес – похищение кошек. – Дэн посмотрел вокруг себя в надежде, что его поддержат.
– И не смешно. – Джой отложила в сторону вилку и сжала кулаки. – Абсолютно не смешно.
Квиллер повернулся к ее мужу:
– Я бы хотел посмотреть вашу мастерскую, если вы не возражаете.
– Только после выставки, – ответил тот, угрюмо покачав головой.
– Почему бы и нет? – возразила жена.
– Ты знаешь, это действует на нервы, когда к тебе заходят во время работы. – Квиллеру он сказал: – Терпеть не могу, когда отрывают от дела. Меня труд кормит, коли понимаете, о чем речь.
Джой повернулась к Квиллеру и отчеканила ледяным голосом:
– Если соберешься посмотреть мастерскую, дай мне знать. Я очень хотела бы показать тебе мои последние работы. – Она зло посмотрела на мужа.
Чтобы заполнить последовавшую за этим неловкую паузу, Квиллер обратился к Грэму:
– Вы говорили, вам не нравится художественный критик «Прибоя». Чем именно он вам так не угодил?
– Он ничего не смыслит в керамике, коли понимаете, о чем речь.
– Он был хранителем музея, до того как стал нашим критиком.
Грэм фыркнул:
– Это ничего не значит. Он может быть знатоком фламандской живописи и африканской скульптуры, но то, чего он не знает о современном гончарном искусстве, составило бы целую книгу, коли понимаете, о чем речь. Когда я устраивал свою последнюю выставку в Лос‑Анджелесе, ведущий критик написал, что мои произведения – удовольствие для глаз и упоение для рук. Я процитировал.
Джой сказала Квиллеру с презрением в голосе:
– Когда мы впервые здесь появились, Дэн выставил пару своих старых работ на общей выставке, и ваш критик не проявил к нему благосклонности.
– Я не жду благосклонности от критика, – буркнул ее муж, его кадык лихорадочно задвигался, – просто он должен знать свое дело.
– Он говорит о том, что видит. Это все, что может сделать критик, – пожал плечами Уильям. – Я думаю, он был достаточно наблюдателен.
– Ох Уильям, помолчи, пожалуйста, – огрызнулась Джой. – Ты ничего не смыслишь в керамике.
– Прошу прощения, – сказал Уильям с издевательской ноткой в голосе.
– Тот, кто смешивает формы и ставит разбитые горшки на полку рядом с целыми, никуда не годен как гончар.
– Дэн сказал мне, что…
– Не слушай Дэна. Он такой же растяпа, как и ты. Чему только они учат тебя в твоей художественной школе?
Квиллер никогда не видел Джой такой. Прежде она дулась, но никогда не грубила.
– Не расстраивайся, Уилли, дорогой. Твое обаяние вполне возмещает твою глупость, – сказала Хикси ласково.
– Спасибо.
– Эта перебранка не приносит пользы пищеварению, – пробормотала Розмари.
– Я не виноват, – сказал Уильям, – это она начала. Дэн встал и бросил салфетку на стол:
– С меня хватит! Весь аппетит пропал, – и зашагал прочь от стола.
– Большой ребенок, – пробормотала Джой. – Я заметила, он доел яблочный пирог, прежде чем сделать этот эффектный жест.
– Я не виню его, – сказала Хикси, – это ты… его довела.
– Почему бы тебе не заниматься собственными проблемами? Продолжай есть как ела. У тебя это так хорошо получается!
– Смотрите, – заметила Хикси, моргая, – худые всегда плохо расположены к людям.
– Да? – запротестовала Розмари своим мягким голосом. – Как вы можете говорить такое при мистере Квиллере?
Джой закрыла лицо руками:
– Извини, Джим. У меня нервы на пределе. Я слишком много работала. Извини, – и сразу вышла из‑за стола.
До конца обеда разговор так и не наладился. Хикси рассказывала о поваренной книге, которую она писала. Розмари превозносила достоинства дешевого портвейна. Уильям интересовался тем, как закончился матч по футболу в Милуоки.
После обеда Квиллер позвонил Арчи Райкеру из холла.
– Я уверен, что наткнулся на кое‑что интересное в «Мышеловке», – сказал он тихо. – Обитатели дома – одна большая передравшаяся семья. Джой, без сомнения, чем‑то расстроена. Она говорит, что переработала, но скорее всего это семейные проблемы. Я бы хотел, чтобы она встретилась с тобой и с Рози. Думаю, это ей помогло бы.
– Ничего не предпринимай, пока не узнаешь все в деталях, – предупредил его Райкер. – Если у нее проблемы с мужем, она может использовать тебя в своих целях.
– Она этого не сделает. Бедняжка! Я все еще думаю о ней, как будто ей двадцать.
– Как ты оцениваешь ее мужа?
– Самовлюбленный осел.
– А кто из художников другой? Они все переоценивают себя.
– Но что‑то в нем внушает жалость. Он, должно быть, талантлив. Я видел его работы. Тем не менее кое‑кто говорит, что он плохой гончар.
– Ну, мало ли что говорят… А как насчет твоей новой рубрики? Ты собираешься написать статью о Маусе?
– Если я что‑то разузнаю о нем. Сегодня он идет на встречу АПГ.
– Что это такое?
– Ассоциация почетных гастрономов. Сборище снобов, помешанных на еде.
– Квилл, – произнес Райкер серьезным голосом, – будь осторожен. Я имею в виду Джой.
– Я не маленький, Арчи.
– Но знаешь, пришла весна…

Четыре

Когда Квиллер вернулся в номер шесть, он нашел Коко и Юм‑Юм в смертельной схватке со шкурой белого медведя, которую они загнали в угол. Бедное животное, обессилевшее под напором двух агрессивных сиамских кошек, лежало под массивным резным столом, сбившись в кучу и страдальчески оскалясь.
Квиллер произнес котам назидательную речь и перетащил шкуру на прежнее место перед своей кроватью. В это время в дверь постучали. И как Квилл себя ни сдерживал, сердце его бешено заколотилось, когда он увидел Джой. На ней было что‑то полупрозрачное, зеленого, яблочного оттенка, распущенные волосы доставали до талии. Самообладание уже вернулось к ней, хотя глаза все еще выдавали ее.
Она легко улыбнулась и робко заглянула в комнату.
– У тебя кто‑то есть? Я слышала, ты с кем‑то говорил.
– С кошками, – сказал Квиллер. – Когда живешь один, иногда нужно слышать звук собственного голоса, а они отменные слушатели.
– Можно войти? Я пыталась позвонить тебе, но телефон не работает.
– Миссис Мэрон сказала, что позвонит в телефонную компанию.
– Лучше сделай это сам, – сказала Джой. – В ее семье произошла трагедия, и она все еще не оправилась. То забудет положить картошку в картофельные блины, а то насыплет стиральный порошок в суп. Она успеет всех нас отравить прежде, чем вернется в нормальное состояние.
Джой вошла в комнату в воздушном халате, а за ней потянулся шлейф запаха духов, напоминавших корицу.
– Какие красивые кошки! – Она взяла на руки Коко, и, к удивлению Квиллера, он позволил это.
Коко был настоящим котом и не привык к тому, чтобы его ласкали. Джой почесала ему за ухом и дотронулась до его головы подбородком. Коко мурлыкал, закрыв глаза и развернув уши.
– Посмотрите только на него! Баловень! – сказал Квиллер. – Я думаю, ему понравилось твое зеленое платье… Как и мне!
– Коты не различают цвета, – сказала Джой. – Разве ты не знаешь? Ветеринар моего Раку сказал мне об этом. – Она вздохнула и прижала Коко сильнее, погрузив лицо в его мех на шее. – Как вкусно он пахнет!
– Это запах моего бывшего дома. Там всегда пахло жареной картошкой. А мех кошек легко впитывает запахи.
– Я знаю, мех Раку всегда пах сырой глиной. – Джой зажмурила глаза и сглотнула. – Он был таким хорошим другом. Меня ужасно мучит, что я не знаю, что с ним случилось.
– Ты давала объявления?
– Да, в двух газетах. И ни одного звонка. Только один чокнутый позвонил, изменив голос. Старайся, чтобы твои коты не выходили. Хорошо?
– Не беспокойся. Я их держу под замком. Они слишком много для меня значат.
Джой выглянула из окна. Темная река струилась между освещенными берегами. Она вздрогнула:
– Ненавижу воду. Со мной произошел несчастный случай на воде несколько лет назад. Мне до сих пор снятся по ночам кошмары: я тону.
– А говорят, что раньше это была хорошая река. Какая грязная вода!
– Я постоянно задергиваю шторы, чтобы не видеть реку, а Дэн открывает их.
Квиллер понял намек и опустил шторы. Все еще с Коко на плече, Джой прошлась по комнате, как бы ища примет личной жизни Квиллера. Она дотронулась до его красного купального халата из шотландки, накинутого на резное испанское кресло. Полюбовалась гербом Макинтошей, стоявшим на книжном шкафу.
– Ты прочитал все эти книги? Ты такой умный… – Она изучила старинную подставку для книг, стоявшую на письменном столе, потрепанный словарь, пишущую машинку и лист бумаги в ней. – Что означают эти инициалы – «Б» и «В»?
– Это напечатал Коко. Он заказал себе завтрак. Бифштекс Веллингтона.
Джой засмеялась. Ее смех был подобен длинной музыкальной трели.
– О Джим, какое у тебя буйное воображение.
– Приятно снова услышать твой смех, Джой.
– Смеяться полезно, поверь мне. Я так долго не смеялась. Слушай! Что это происходит с другой кошкой?
Юм‑Юм ушла в дальний угол и стала подвывать жалобным голосом. Коко спрыгнул с рук Джой и пошел успокоить ее.
– Она ревнует, – сказал Квиллер.
Коты полизали друг друга: Юм‑Юм зажмурила глаза, и Коко провел по ним своим розовым языком, облизал ей нос и усы, а она сделала в свою очередь то же самое.
Покружив по комнате, Джой остановилась и опустилась в большое обитое шотландкой кресло.
– Где сегодня Дэн? – спросил Квиллер.
– Ушел, как обычно! Хочешь, я проведу тебя по мастерской?
– Я бы не хотел быть причиной конфликта. Если он не желает…
– Да он просто нелепо себя вел! С тех пор как мы приехали сюда, он хранит в страшном секрете нашу новую работу. Можно подумать, что вокруг нас шпионы, которые пытаются украсть наши идеи. – Джой соскочила с кресла. – Пойдем. Наши выставочные изделия закрыты на ключ, ключ у Дэна, но я могу показать тебе помещение, где замешивается глина, гончарный круг и печь для обжига.
Они спустились в Большой зал и прошли по коридору мимо кухни, в мастерскую. За тяжелой стальной дверью оказалась пыльная комната с низким потолком. Тонкая, как вуаль, пыль покрывала все: пол, рабочие столы, полки, гипсовые формы, альбомы, разбитые горшки и ряды сосудов с загадочными надписями. Пыль придавала комнате болезненный вид.
– Кстати, а что это за история с самоубийством, которое здесь произошло? – спросил Квиллер.
– Какой‑то художник утонул, это было давно. Кое‑кто думает, что это было убийство. Напомни мне, чтобы я рассказала тебе об этом позже. Мне пришла в голову интересная идея. – Она повела его в просторное мрачное помещение, пахнущее сыростью и землей. Там все было покрыто грязью. – В этой комнате хранится глина, оборудование здесь очень старое и примитивное. Гигантский цилиндр – глиномешалка. Потом глина стекает в резервуар, после чего специальное устройство режет ее на куски, которые складывают в том большом чане.
– Все можно было бы сделать гораздо проще, – предположил Квиллер.
– Полвека назад это было чудо техники! И заметь, у каждого этапа своя цель. Мы ведь занимаемся не только своим искусством, но делаем и облицовочную плитку, и садовую скульптуру! – Джой прошла в комнату поменьше. – Это наша мастерская. Вот мой гончарный круг. – Она опустилась на сиденье и начала вращать круг при помощи педали. – Кладешь кусок глины на круг и придаешь ему форму, пока тот крутится.
– Довольно примитивно.
– Колеса такого типа были уже в Древнем Египте, – сказала Джой. – У нас есть и электрические колеса. Но колесо с ножным приводом мне как‑то ближе.
– А кто сделал эту квадратную вазу с шариками глины?
– Это один из кувшинов Дэна, которые не понравились вашему критику. Я бы хотела показать тебе мои последние работы, но они заперты. Может быть, это и к лучшему. Хикси один раз пришла ко мне и разбила кувшин, который я только‑только закончила. Я была готова убить ее. Неуклюжая корова!
В следующей комнате было тепло и сухо. Просторное, высокое помещение с огромными окнами до потолка и плафоном в египетском стиле. Без них она выглядела бы пекарней. В комнате было несколько печей, на столах стояли противни с необожженной плиткой, похожей на готовые для выпечки коржи.
– Эта плитка высохла и может отправляться в печь, – сказала Джой, – а эту нужно покрыть глазурью. Она пойдет на отделку церкви, которую Пенниманы построили в дар университету. Теперь ты видел все. Мы живем над комнатой для хранения глины. Пойдем наверх, там все в беспорядке. Хозяйка из меня никакая. Ты должен быть рад, что не женился на мне. – Она сжала руку Квиллера. – Выпьем чего‑нибудь. У меня есть бурбон. Нет, лучше пойдем к тебе, если ты не против. Ты все еще любишь бурбон?
– Я не пью. Я завязал со спиртным, – сказал он. – Но ты иди и возьми бутылку, а я захвачу лимон и сельтерскую.
Квиллер возвратился в номер шесть – кошки сидели на шкафу.
– Ну и что вы о ней думаете? – спросил он.
– Йау, – произнес Коко, зажмурив глаза.
Джой пришла с бутылкой вина.
– Ты мог бы стать местной знаменитостью, если бы держал бар. Мистер Маус не любит крепких ликеров – они парализуют вкусовые рецепторы, но все мы любим коктейли.
– Как можно жить здесь и оставаться худым?
– Мистер Маус говорит, что настоящий гурман никогда не наедается до отвала.
Квиллер наполнил стаканы.
– Ты прекрасно готовила, Джой. Я до сих пор помню твой домашний хлеб с изюмом, медом и лимоном, покрытый глазурью.
– Гончарное дело не так уж далеко от работы пекаря, – сказала она, удобно свернувшись на кровати. – Мять глину – все равно что месить тесто. А покрывать глиняное изделие глазурью – это, в сущности, то же самое, что покрывать сахаром пирог.
– Как ты занялась керамикой?
Джой задумалась на минуту:
– В том, что я уехала так внезапно из Чикаго, не было твоей вины. Я любила тебя до умопомрачения. Но мне чего‑то мучительно не хватало. Я не знала, чего хотела. Легче было просто исчезнуть.
– Куда ты уехала?
– В Сан‑Франциско. Какое‑то время работала в ресторане, потом заведовала кухней на большой ферме. Там была школа керамики. Меня скоро допустили к глине. Я училась быстро, получала призы…
Квиллер сидел, расслабясь, в большом кресле и курил трубку.
– И там ты встретила Дэна?
Она кивнула.
– Дэн сказал, что в Калифорнии слишком большая конкуренция, и мы переехали во Флориду. Мне там ужасно не понравилось. Я не могла там ничего делать, чувствовала себя столетней старухой. Мы вернулись на побережье, а потом получили приглашение сюда.
– У вас есть дети?
Джой отпила из своего бокала.
– Дэн не… то есть он хотел свободы и бедности. А у меня была работа, которая поглощала все мое время. А ты женат, Джим?
– Был. Я в разводе уже несколько лет.
– Расскажи мне о ней.
– Она занималась рекламой, весьма успешно.
– А как она выглядела?
– Как ты. – Квиллер посмотрел на Джой с любовью. – Но почему мы говорим о ней в прошедшем времени? Она жива. Правда, не слишком здорова и несчастлива.
– А ты счастлив, Джим?
– У меня были и хорошие дни, и плохие.
– Ты выглядишь великолепно. Ты из тех, кого годы красят. А усы делают тебя таким романтичным. Джим, я никогда не забывала тебя. Ни на один день. – Она встала с кровати и села на ручку кресла, наклонившись к нему. Ее волосы упали тяжелыми, темными кольцами. – Ты был у меня первым, – прошептала она. Между их губами оставалось дюйма полтора.
– Ты тоже, – мягко ответил он.
– Йау… – раздалось со шкафа. На пол упала книга. Коты бросились врассыпную. Момент был упущен.
Джой выпрямилась и глубоко вздохнула:
– Прости меня за этот взрыв за обедом. На самом деле я не такая. Я начинаю себя ненавидеть.
– Ну‑ну. С кем не бывает…
– Джим, – сказала она резко, – я хочу получить развод.
– Джой, не нужно… Я имею в виду, не нужно спешить. Ты должна это тщательно обдумать. Ты же знаешь, поспешность здесь опасна.
– Я уже давно об этом думаю.
– Что происходит между тобой и Дэном? Или ты не хочешь об этом говорить?
Ее взгляд блуждал по комнате, она как будто искала слова.
– Я не знаю. Это потому что… Я – это я, а он – это он. Не хочу утомлять тебя подробностями. Может быть, это эгоистично, но знаю, что без него жила бы лучше. Он тянет меня вниз, Джим.
– Он ревнует тебя к твоей работе? – Квиллер вспомнил о шестистах тарелках.
– Ты угадал. Может быть, и не отдавая себе отчета, Дэн безумно завидует мне. У него никогда не было особенных успехов. А обо мне пишут прекрасные статьи, мои работы моментально продаются. Хотя я не особенно и стремлюсь к этому. – Джой на мгновение умолкла. – Никто не знает, но у меня есть одна совершенно гениальная идея. План настоящей «глазурной революции» в керамике. Невоплощенный план…
– Так что же ты молчишь?
Она пожала плечами:
– Хотела быть хорошей женой и не опережать своего мужа. Я знаю, это устарело. У меня только один путь стать свободной и настоящим художником – это развестись с Дэном. Я трачу себя понапрасну. Ты знаешь, сколько мне лет? Мне хочется жить с удобствами. Надоело шить одежду из остатков и водить допотопный «рено» с огромной дырой в полу.
– Тебе нужно посоветоваться с людьми, знающими законодательство, – предложил Квиллер. – Почему бы тебе не обсудить это с Маусом?
– Я уже говорила с ним. Его фирма не занимается разводами. Он отправил меня к другому адвокату. И теперь я в безвыходном положении.
– Почему?
Она улыбнулась своей беспомощной улыбкой:
– У меня нет денег.
– Это серьезно, – согласился Квиллер.
– У меня было немного собственных денег до того, как мы поженились, но Дэн ухитрился как‑то отобрать их у меня. Ты знаешь, я никогда не любила заниматься финансовыми проблемами, поэтому и не спрашивала его об этом. Я поступала глупо? Но я была слишком занята работой. Она поглотила меня полностью. Я не могу не держать глину в руках. – Она задумалась на минуту, а потом тихо добавила: – Но я знаю, как мне достать немного наличных денег… При помощи невинного шантажа.
– Джой! – взорвался Квиллер. – Надеюсь, ты шутишь.
– Я не преступлю закона, – сказала она холодно. – Я нашла на чердаке в мастерской документы, которые заинтересуют кое‑кого. Не пугайся так, Джим. В этом нет ничего страшного.
– Не делай этого! Ты можешь навлечь на себя беду. – Квиллер потер в задумчивости усы. – Сколько тебе нужно денег?
– Наверное… Я не знаю… Может быть, тысячу для начала… О Джим, я больше не могу! Иногда мне просто хочется прыгнуть в эту ужасную реку!
Джой сидела, напряженно выпрямившись, на ручке кресла. На мгновение свет лампы сделал явными морщинки вокруг ее глаз и рта.
– У меня немного сбережений, – сказал Квиллер, – последние несколько лет меня преследовали неудачи. Но недавно я получил в издательстве денежный приз и могу одолжить тебе до семисот пятидесяти долларов.
– О Джим, как мне отблагодарить тебя? – Она порывисто поцеловала его, потом вскочила, схватила Коко с голубой подушки и принялась бегать по комнате, держа удивленного кота в руках.
Квиллер подошел к столу, чтобы выписать чек, хотел надеть очки, потом передумал: очки его не красили.
Джой заглянула через плечо и еще раз поцеловала его в висок, все еще держа в руках взвизгивающего Коко.
– Налей себе еще вина, за удачу, – предложил Квиллер, вертя в руках чековую книжку и закрывая цифры, выдававшие его жалкие накопления.
После того как Джой ушла, он прикинул, сколько у него осталось денег, и пожалел, что купил новый костюм и весы. Расписка. Он посмотрел на подпись Джой. Почерк ее совсем не изменился, все буквы выглядят как одна. И никаких надстрочных точек и знаков – даже свое собственное имя она пишет как «Джон». Совсем так, как много лет назад.
Смешная, любящая, веселая, капризная Джой, подумал Квиллер. Что ожидает нас обоих в будущем?
Кошки вели себя более или менее прилично. Коко был умудренным жизнью холостяком, со своими собственными представлениями об этикете.
– Хороший кот, – сказал Квиллер и, поглощенный своими мыслями, повторно покормил кошек обедом. Он открыл банку омаров – рождественский подарок внимательной Мэри Дакворт. Коко будто взбесился, бегая по комнате и издавая трели, перемежавшиеся грудным басом.
– Как вы думаете, правильно ли я поступил? – спросил Квиллер. – Ведь я снова на самом дне финансовой ямы.
Однако, занятый своими мыслями, он не сразу заметил, что Коко давно умолк.
Закончив пировать, Коко и Юм‑Юм улеглись спать в кресле, а Квиллер провел первую ночь в новой кровати. Лежа на боку и глядя в окно, он видел огромное темно‑синее небо и полоски огней на противоположном берегу реки. Он долго не мог заснуть. Не прошлое, а будущее гнало сон прочь. Он впитывал все звуки своего нового дома: гул машин на Ривер‑роуд, гудок одинокой лодки, музыку, льющуюся из радио где‑то поблизости, скрип тормозов и шуршание шин по гравию.
Он подумал, что это мог быть Маус, возвращающийся с вечеринки, или Дэн Грэм вернулся с делового свидания на стареньком «рено». Скрипнула гаражная дверь, прошелестели шаги по кафелю в Большом зале. Где‑то закрылась дверь, послышался шум приближающейся грозы, и небо вспыхнуло розовым.
Квиллер не знал, когда наконец заснул и сколько спал, но проснулся от крика. Слышал ли он этот крик на самом деле, или это был сон, он не мог сказать. Ему снилось какое‑то нелепое восхождение на гору. Он стоял гордо выпятив грудь на снежно‑белой вершине картофельного пюре, окруженной морем коричневого соуса. Кто‑то кричал, предупреждая его о чем‑то. От этого крика он и проснулся.
Он поднял голову и напряженно вслушался. Тишина. Крик, подумал Квиллер, был частью как бы звукового оформления сна. Он включил настольную лампу, чтобы посмотреть на часы, и именно в этот момент обратил внимание на кошек. Они тоже подняли головы – они вслушивались: уши напряжены, головы медленно двигались, очевидно, следуя за звуком. Кошки что‑то услышали. Это не был просто сон. И все‑таки, сказал себе Квиллер, это мог быть скрип тормозов на Ривер‑роуд или лязганье гаражной двери. На границе между сном и явью все шумы усиливаются. В это мгновение он вполне отчетливо услышал скрип дверных петель, за которым последовал гул мотора. Он вскочил с постели, подбежал к окну и увидел отъезжающий яркой окраски автомобиль с откинутым верхом. Он посмотрел на часы. Было три часа двадцать пять минут.
Кошки снова опустили уши, положили головы на передние лапы и заснули. Квиллер закрыл боковую створку большого окна, когда первые капли дождя упали, словно огромные слезы.

Пять

Проснувшись рано утром в среду, Квиллер несколько секунд привыкал к виду нового помещения. Он взглянул в сторону окна – огромное голубое небо, на фоне которого парил одинокий голубь. Потом его взгляд переместился на белый потолок высотой в два этажа, на большое кресло, покрытое пледом, и он вспомнил про белую медвежью шкуру. Потом внезапно в его память ворвались события минувшей ночи: его новый дом, Джой после стольких лет разлуки, ее семейные проблемы, семьсот пятьдесят долларов, которые он одолжил ей, и крик, который он слышал ночью. При дневном свете воспоминания о нем не были так тревожны. Он потянулся и зевнул, потревожив Юм‑Юм, которая свернулась у него под мышкой. Потом зазвонил звонок. Коко стоял на столе, держа одну лапу на клавиатуре пишущей машинки.
– Подъем! – бодро сказал Квиллер, вскакивая с постели. Он накинул халат и направился в маленькую кухню, чтобы открыть банку с едой для кошек. – Я знаю, ты заказал бифштекс Веллингтона. Но тебе придется довольствоваться лососем. Два доллара за банку. Bon appétit!

Возможность позавтракать вызвала веселую драку. Юм‑Юм ударила Коко задней лапой, как мул. Он в свою очередь толкнул ее корпусом. Они сцепились в клубок и тузили друг друга, пока Коко не начал драться слишком грубо. Тогда Юм‑Юм отпрыгнула и принялась кружить, хлеща его хвостом. Внезапно она прыгнула и вцепилась коту в горло. Коко обхватил Юм‑Юм лапами, и они закувыркались, сплетясь воедино. Однако внезапно, словно по какому‑то неслышному сигналу, они прекратили драку и принялись усердно зализывать друг другу воображаемые раны.
Одевшись, Квиллер сошел вниз, откуда поднимался запах бекона и кофе. В кухне за круглым столом сидел Роберт Маус, угрюмо завтракая печеньем с мармеладом и французским шоколадом. Хикси ждала, когда миссис Мэрон приготовит ей гренки.
Квиллер налил себе апельсинового сока.
– Где сегодня все?
– Макс никогда не встает к завтраку, – с готовностью откликнулась Хикси, забеливая сметаной кофе. – Уильям ушел к первому уроку. Розмари клюет пшеничные зернышки в своей комнате. Шарлот пришла рано, перекусила, съев порцию, которой хватило бы накормить лошадь, и отправилась в «Красный Крест» сматывать бинты или еще зачем‑то, что делает в среду утром.
– Мисс Руп, – объяснил Маус в своей педантичной манере, – посвящает значительное время добровольной работе на пункте сдачи крови, где служит клерком, и за это мы должны восхищаться ею.
– Вы хотите сказать, она искупает грехи, которые совершила в молодости? – спросила Хикси.
Адвокат повернулся к ней с выражением неодобрения:
– Вы гадкая молодая леди. Более того, факт использования сметаны  для кофе просто возмутителен.
– Мэрон, детка, поспешите с гренками, – сказала Хикси. – Я умираю от голода.
– Грэмы придут завтракать? – спросил Квиллер.
– Они еще не показывались сегодня утром. – Хикси накладывала крыжовниковый джем на гренку. – Хотела бы я заниматься таким же делом, как они. Была бы сама себе хозяйкой и распоряжалась своим временем.
– Моя дорогая леди, – угрюмо проговорил Маус, – ты бы разорилась через шесть месяцев. Ты совершенно лишена самодисциплины. – Он повернулся к Квиллеру: – Я полагаю, вы хорошо устроились в номере шесть?
Когда он произнес это, Квиллер впервые увидел, что правый глаз Мауса слегка не того цвета, что левый.
– Все отлично, – произнес репортер после едва уловимой паузы. – Но я слышал что‑то странное ночью. Кто‑либо еще слышал крик в половине четвертого утра? Мне кажется, кричала женщина.
Никто не ответил ему. Хикси широко открыла глаза и покачала головой. Маус продолжал жевать с тем же сосредоточенным видом, что и всегда. Для представителей его профессии характерно никогда не выказывать удивления, заметил про себя Квиллер.
– Похоже, это был звук гаражной двери, – предположил он.
– Миссис Мэрон, – сказал Маус, – будьте так добры, попросите Уильяма, когда он вернется из школы, смазать дверь в гараже.
– Я бы хотел написать статью о вашей философии как кулинара, мистер Маус, – сказал Квиллер, наливая себе чашку превосходного кофе, – если вы, разумеется, не против. – Он терпеливо ждал, когда тот ответит.
Ответ последовал через некоторое время. Маус изящно поклонился:
– Почему бы и нет?
– Не согласитесь ли сегодня вечером пообедать со мной в «Толедских тостах» по приглашению «Дневного прибоя»?
При упоминании изысканного ресторана Маус заметно повеселел.
– Великолепно, мы закажем угрей в зеленом соусе. Они готовят также великолепное блюдо из телятины с эстрагоном и шампиньонами. Вы позволите мне сделать заказ?
Они договорились о встрече, и Маус ушел в свой офис, захватив кейс, куда – Квиллер видел – миссис Мэрон положила несколько картонных коробок, термос и холодный артишок. Хикси вскоре тоже ушла, доев бекон и гренки, посыпанные тертым орехом пекан и плававшие в растопленном масле с добавлением кленового сиропа. Квиллер остался один, размышляя о синяке вокруг глаза своего хозяина.
Когда миссис Мэрон пришла, чтобы убрать тарелки, он услышал:
– Что же вы ничего не ели?
– Я поел.
Экономка задержалась у стола, медленно собирая тарелки на поднос и переставляя их.
– Мистер Квиллер, – сказала она, – я тоже слышала шум прошлой ночью, и это была не гаражная дверь.
– Во сколько вы слышали звук?
– После трех. Это точно. Последнее время я плохо сплю и допоздна смотрю телевизор, лежа в постели. При этом надеваю наушники, чтобы никому не мешать.
– И что же вы слышали?
– Я подумала, что коты дерутся на берегу, однако, возможно, это был чей‑то крик.
– Надеюсь, в доме все в порядке, – сказал Квиллер. – Но почему бы вам не проверить, как дела у миссис Уайтинг и у Грэмов?
– Вы думаете, нужно?
– При таких обстоятельствах, полагаю, необходимо это сделать, миссис Мэрон.
«Я начинаю говорить, как Роберт Маус», – сказал он себе, допивая кофе и дожидаясь, когда вернется экономка.
– Миссис Уайтинг встала и делает зарядку, – доложила миссис Мэрон. – А вот к Грэмам я не достучалась. Дверь в мастерскую закрыта. Я постучала три или четыре раза, но никто не ответил. Правда, если они наверху, в своей комнате, они не могут услышать стук.
– У вас нет ключей от мастерской? – Он посмотрел на доску для ключей на стене.
Экономка покачала головой:
– Тут только ключи от комнат, чтобы я могла убирать. Может быть, мне пойти за дом и подняться по пожарной лестнице?
– Давайте попробуем позвонить, – предложил Квиллер. – Вы знаете номер Грэмов?
– Что я скажу им?
– Я поговорю с ними.
Миссис Мэрон набрала номер и передала трубку Квиллеру. Мужской голос ответил сразу.
– Мистер Грэм? Доброе утро! Это Джим Квиллер, ваш новый сосед. Все нормально в вашей части здания? Мы почувствовали странный запах… Хорошо. Я просто проверяю. Между прочим, вы пропускаете отличный завтрак. Миссис Мэрон жарит гренки по‑французски… Мне вас не соблазнить? Плохо. Я хотел обсудить с вами функционирование керамической мастерской. «Прибой» собирается дать очерк об искусстве керамики. Информация о выставке была бы там очень кстати… Так вы придете? Отлично, я жду.
– Запах дыма? – сказала миссис Мэрон, когда Квиллер положил трубку. – Я не почувствовала никакого запаха.
Через несколько минут Дэн Грэм вошел в кухню. Казалось, он еще похудел и выглядел еще более жалким, чем прежде. Он плюхнулся в кресло и сказал, что выпьет кофе с булочкой и больше ничего.
– Я могу испечь для вас маисовых лепешек, которые вы так любите, – предложила миссис Мэрон.
– Только булочку.
– Или блинчиков. Это не займет много времени.
Он нахмурился, и она пошла к раковине и принялась загружать тарелки в мойку.
Квиллер удержался от искушения спросить его про жену. Вместо этого он намекнул, что у газеты большие возможности рекламировать их деятельность. Дэн расслабился.
– Газеты и должны печатать больше таких статей, а не ругать нас все время, – сказал он. – Небось на производителей новых моделей автомобилей и глупой одежды, создаваемой в Париже, они не нападают. Почему они издеваются над художниками? Нанимают всяких дураков критиков и позволяют им делиться своими домыслами и отваживать людей от выставок. Многие любили бы современное искусство, если бы им не вдалбливали, какое оно плохое. Нужно объяснять людям, как понимать то, что они видят.
– Я поговорю с редактором публицистического отдела, – сказал Квиллер. – Это не моя сфера, и я не могу принимать решения, но я уверен, что Арчи Райкер пришлет к вам фотографа. Возможно, он заинтересуется и сфотографирует вас и вашу жену, а также новую мастерскую. Статья, представляющая вашу деятельность в выгодном свете, могла бы выйти в воскресном приложении. С цветными иллюстрациями!
Дэн опустил голову и уставился в чашку с кофе.
– Тут есть одна загвоздочка, – наконец сказал он. – Я знаю, ваши товарищи из газеты любят фотографировать хорошеньких женщин и все такое. Но вам придется довольствоваться покинутым мужчиной‑керамистом с веснушками, – сказал он с кривой усмешкой.
– Почему? Разве миссис Грэм не любит фотографироваться? Она очень привлекательна.
Дэн скосил глаза в сторону раковины, где миссис Мэрон чистила яблоки, и понизил голос:
– Мадам смылась.
– Она покинула вас? – Квиллер не ожидал такого быстрого развития событий.
– Да, смылась. Удрала! Коли понимаете, о чем речь. Это уже не первый раз. – Он снова сделал попытку улыбнуться, и Квиллер понял, преисполнясь злости и презрения, что Дэн совершенно подсознательно имитирует привлекательную манеру улыбаться, присущую Джой.
– Однажды во Флориде, – продолжал скульптор, – она исчезла. Не оставила ни объяснения, ни записки – ничего. Я прямо‑таки потерял голову, но потом она вернулась, и все опять стало на свои места. Женщины не знают, чего хотят. Поэтому я буду сидеть спокойно и ждать, когда то, что мучит ее, пройдет и она вернется. Не беспокойтесь, она придет назад. Плохо только, что она проделала это перед выставкой.
Квиллер, который редко не находил нужных слов, молчал, собираясь с мыслями. Он явно знал о планах Джой больше, чем ее муж.
– Когда вы заметили, что она исчезла? – спросил он, пытаясь проявить беспокойство, но не личное, слишком близкое отношение к случившемуся.
– Проснулся сегодня утром, а ее и след простыл. Мы немножко повздорили прошлой ночью, но ничего серьезного не произошло. – Дэн задумчиво потер небритый подбородок, он выглядел обиженным и удрученным.
Квиллер заметил, что у гончара изуродован большой палец правой руки. Первый сустав отсутствовал, да и от второго осталась беспомощная культя, едва ли в дюйм длиной. И он почувствовал, как его отношение к этому человеку слегка изменилось. Поврежденная рука для керамиста – самое страшное, что может с ним случиться. Может быть, это и было причиной его неудач. А жена с амбициями, оставляющая мужа‑неудачника? Он и сам через это прошел.
– Она уехала на машине?
– Нет, оставила ее здесь. Я оказался бы в безвыходном положении, если бы она увезла нашу развалюху. Тачка не особенно хороша, но я постоянно пользуюсь ею.
– Тогда как же она уехала в середине ночи?
Дэн разинул рот от удивления:
– На автобусе, надо думать. Ведь автобусы ездят всю ночь.
«Или она уехала в три ночи с владельцем автомобиля с откидным верхом, – подумал Квиллер. – И следовательно, с семьюстами пятьюдесятью долларами, которые он ей дал. И уехала с другим».
Нет! Он не мог в это поверить. И все‑таки его кидало то в жар, то в холод. Был ли он сообщником или жертвой – или и тем и другим? В любом случае он вел себя как дурак. Его первым желанием было остановить выплату по чеку. Будучи газетчиком и циником, он понимал, что его обманули. Но какой‑то инстинкт подсказывал, что он должен верить Джой, если любил ее. Да, в сущности, он никогда и не переставал ее любить.
«Я знаю Джой, – убеждал он себя. – В каком бы отчаянии она ни находилась, она никогда не поступила бы так». Потом он вспомнил о крике.
– Я не хотел бы пугать вас, Дэн, – произнес он спокойным голосом, скрывая растерянность. – Вы уверены, что она покинула этот дом добровольно?
Дэн, который, не отрываясь, смотрел в кофейную чашку, резко поднял глаза:
– Что вы имеете в виду?
– Я хотел сказать, что слышал женский крик ночью, а вскоре после этого от дома отъехала машина.
Керамист коротко, горько рассмеялся:
– Так вы слышали шум? Сумасшедшая женщина! Я расскажу вам, что случилось. Прошлой ночью я пришел домой довольно поздно. Засиделся с приятелями в центре, мы пили пиво и играли в покер. Джой ждала меня, раздраженная, полагаю. Она сидела за гончарным кругом, на котором был кувшин, когда я вошел, зло на меня поглядела. И вы знаете что? Она работала на круге с распущенными волосами, которые так и свисали вниз. Я предупредил, чтобы она была осторожна, но Джой, такая самоуверенная, никогда не обращает внимания на то, что я говорю.
Дэн задумался над пустой чашкой, пока Квиллер не налил ему новую порцию кофе.
– Что же произошло?
– Мы спорили, как обычно, о разном, она мотала головой туда‑сюда, она так всегда делает, когда выйдет из себя. А потом ее волосы попали в колесо, как я и боялся. Она могла сломать себе шею, если бы меня не было рядом. Я кинулся к выключателю и остановил колесо. Сумасшедшая женщина!
– Так, значит, она закричала?
– Она подняла весь дом, наверное. У меня просто сердце оборвалось от этого крика. Я не знаю, что бы со мной было, если бы с ней приключилась беда.
Нахмуренное лицо Квиллера приняло выражение симпатии, он в этот момент подумал то же самое.
– Я не беспокоюсь, она вернется, – сказал Дэн. Он отодвинулся от стола, встал, помассировал живот. – Надо приниматься за работу. Начну готовиться к выставке. Кстати, попробуйте сделать для меня что‑нибудь в вашей газете. – Он засунул руку в задний карман и достал бумажник, а из него аккуратно сложенную вырезку. Затем протянул ее Квиллеру с плохо скрываемой гордостью: – Тут то, что сказал обо мне критик в Лос‑Анджелесе. Этот знал свое дело, без дураков.
Это был старый обрывок газеты, желтый, протертый на месте сгиба.
Когда Дэн ушел, так и держа руку на кармане, куда засунул бумажник и статью, Квиллер спросил миссис Мэрон:
– У кого здесь автомобиль с открытым верхом, яркой окраски?
– Мистер Сорэл водит такую машину, ярко‑голубого цвета, – сказала она с ноткой подозрения в голосе.
– Вы его видели сегодня утром?
– Нет, он не встает рано. Он работает допоздна.
– Я, пожалуй, прогуляюсь вокруг дома, – сказал ей Квиллер, – возьму кота на поводок и выведу его на прогулку. И если бы вы мне сказали, где найти масленку, я бы охотно смазал гаражную дверь.
– Что вы, мистер Квиллер! Уильям…
– Не беспокойтесь, миссис Мэрон. Я смажу петли, а Уильям пусть подстрижет траву. Петли просто необходимо смазать.
– Если вы спуститесь к реке, – сказала она прерывисто, – будьте осторожны на пирсе. Там могут быть шатающиеся доски.
Вернувшись в комнату, Квиллер обнаружил, что кошки спят на кровати, лапы и хвосты у них переплелись, образовав единый клубок из меха. Он поднял спящего Коко, который весил не меньше чем мешок муки, и просунул его зевающую голову в шлейку из голубой кожи. Привязав в виде поводка нейлоновую нить, он вывел сопротивляющегося кота за дверь. Тот все еще зевал и потягивался, перебирая лапами.
Они обошли дом по лоджии, прежде чем спуститься. Квиллер хотел прочитать таблички на дверях. По соседству с ним была квартира Розмари Уайтинг, оттуда слышалась музыка. Потом квартира Макса Сорэла, откуда доносился звучный храп, хорошо слышный даже через закрытую дверь. На противоположной стороне балкона были таблички с именами Хикси Райс, Шарлот Руп и Роберта Мауса. Почему на каждой двери была табличка с именем? Это заинтересовало Квиллера. Но он не стал задерживаться на этом вопросе. У него было много проблем и помимо этой.
Он повел Коко вниз по гладким плитам Большого зала, через двор «Мышеловки». Для Коко, жившего всю свою жизнь в квартире, ходить по траве было редким развлечением. Оказавшись на лужайке, все еще влажной от ночного дождя, он пытался исследовать каждую травинку в отдельности, выплевывая одну и хватая следующую; чем он пользовался в своем выборе, знал только он сам. После каждого шага по траве кот брезгливо отряхивал лапы.
С восточной стороны дома был гараж более поздней постройки. В нем помещались темно‑голубая малолитражка и старый бежевого цвета «рено». У него действительно была дырка в днище, через которую мог пройти ботинок, пожалуй двенадцатого размера. Отсюда к реке шла дорожка, покрытая гравием. Ближе к реке, по краям разрушающегося настила, стояли две старые скамейки. Вода, темная как могила, с затхловатым запахом, медленно накатывалась на старый пирс.
Коко это не интересовало, он не хотел иметь с рекой никаких дел. Он тянул поводок подальше от пирса и стоял на мокрой траве до тех пор, пока они не пошли обратно. Только раз он остановился, чтобы понюхать яркий зелено‑голубой предмет на краю дорожки, который Квиллер и подобрал. Это был маленький кусок обожженной глины, покрытый глазурью, по размеру и форме напоминавший жука. На нижней стороне были выгравированы инициалы «Д. Г.». Квиллер положил жука в карман, натянул поводок и поволок Коко домой.
С заднего фасада здание выглядело бесформенной птицей: с хохолком труб и гаражами в виде неуклюжих крыльев, пожарные лестницы и карнизы походили на оборванные перья. Обращали на себя внимание два огромных окна в квартире Грэмов, и, взглянув туда, Квиллер заметил фигуру, быстро пропавшую в глубине комнаты.
Он зашел в гараж, рассчитанный на три машины. Одна из дверных створок скрипнула. В гараже находилась одна‑единственная машина – ярко‑голубой автомобиль с откидным верхом. Закрыв дверь гаража, Квиллер внимательно осмотрел машину изнутри и снаружи – пол, обивку кресел, приборную панель. Все было чисто.
– Что ты об этом думаешь, Коко? – пробормотал он. – Все тут слишком уж стерильное.
Коко был занят обнюхиванием масляных пятен на бетонном полу.
Когда они вернулись в номер шесть, Коко позволил Юм‑Юм облизать себе мордочку и уши. А Квиллер стал мерить шагами комнату, спрашивая себя, куда ушла Джой, ушла ли она одна и когда даст знать о себе, если это вообще произойдет. Что скрывать, интересовался он в этом диалоге с самим собой и судьбой злосчастных семисот пятидесяти долларов. В конце концов, до поступления в «Прибой» он достаточно долго был безработным и семьсот пятьдесят долларов были для него почти целым состоянием.
Интересно, «Кипер и Файн» начали подгонять его новый костюм? Ему пришла в голову мысль позвонить им и отменить заказ. Теперь ему совершенно не нужен новый костюм. Весна была короткой. Вдобавок к душевному дискомфорту он был чертовски голоден.
На столе произошло какое‑то движение: шуршание бумаг, удары по клавишам пишущей машинки, звук падающих карандашей и ручек и легкий удар об пол – это упали новые очки для чтения.
Квиллер кинулся к столу. Коко быстро шмыгнул в кресло.
– Дрянной кот! – крикнул Квиллер.
К счастью, очки спаслись благодаря тяжелой оправе, но, когда Квиллер заметил лист бумаги в пишущей машинке, у него противно закололо верхнюю губу. Он надел очки и присмотрелся.
Коко открыл для себя верхний регистр. Одной лапой он наступил на клавишу «З», а другой – на «О».

Шесть

В полдень Квиллер поспешил в пресс‑клуб и присоединился к Арчи Райкеру, проводившему время за стаканом мартини.
– Извини, что опоздал, – сказал Квиллер, – я должен был повести Коко к ветеринару.
– Что с ним такое?
– На прогулке он съел слишком много травы. Когда мы пришли домой, его вырвало, и я подумал, что он съел что‑нибудь ядовитое.
– Все коты едят траву, и их после этого тошнит, – сказал Райкер. – Так они избавляются от шерсти, застрявшей в пищеводе.
– Теперь я это знаю. Мне сказали в лечебнице. Плохо только, что Коко вырвало в мои новые туфли.
– Кошек нужно вычесывать. Мои дети вычесывают наших котов каждый день, и у нас не возникает никаких трудностей.
– Жаль, что мне об этом раньше никто не сказал. Я выложил пятнадцать долларов врачу. – Квиллер закурил трубку, попросил официантку принести кофе.
– Что это за потрясающая новость, о которой ты упомянул по телефону? – спросил Райкер.
Квиллер выпустил дым.
– История повторяется. Джой снова пропала, – сказал он.
– Ты шутишь!
– Какое там.
– Так она опять взялась за свои штучки?
– Не знаю, что и подумать, – признался Квиллер.
Он рассказал, как Джой приходила к нему в комнату, чтобы поделиться своими планами относительно развода. О чеке на семьсот пятьдесят долларов он промолчал.
– Рози хотела позвонить Джой, – сказал Райкер, – и пригласить ее поговорить по душам. Она думала, это поможет.
– Теперь уже слишком поздно.
– А что ее муж?..
– Он говорит, она и раньше уходила, но всегда возвращалась. Но он не знает того, что знаю я.
– Как он, кстати, выглядит? Рози попросила меня выяснить это. Ты же сам знаешь, какие они, женщины.
– Он выглядит и разговаривает как деревенский простак. Совсем не тот тип, который нравится Джой. Высокий, костлявый. Редкие рыжие волосы и веснушки. Типичная деревенщина. Он, очевидно, думает, что у него богатый, красочный язык, но его клише устарели: такие словечки употреблялись тридцать лет назад. Если хочешь знать мое мнение, он из тех, кто отчаянно хочет быть кем‑то, но всегда остается никем.
– Человек, от которого уходит женщина, менее всего думает о своих профессиональных достижениях, должен тебе заметить, старина, – сказал Райкер самодовольно, наслаждаясь своим глубокоумным наблюдением.
– Джой так и сказала. Она сказала, что он не пользуется большим успехом как керамист.
– Как такая блестящая девушка, как Джой, могла связаться с таким никудышным парнем?
– Кто знает? Ей всегда нравились высокие мужчины. Может, он хорош в постели. Может, его веснушки взывают к ее материнскому инстинкту.
Райкер заказал еще мартини, и Квиллер продолжал:
– Теперь, когда ты выпил, я тебе расскажу остальную часть истории. Как раз перед тем, как Джой исчезла, я одолжил ей некоторую сумму денег.
Райкер чуть не подавился оливковой косточкой.
– Ой, нет! Сколько?
– Семьсот пятьдесят.
– Семьсот пятьдесят! Призовые деньги?
Квиллер кивнул.
– Вот это да! Ты дал ей наличными?
– Я выписал чек.
– Останови выплату, Квилл.
– Они ей могут быть очень нужны, где бы она ни была. С другой стороны, – сказал он медленно, – она могла убежать с другим мужчиной. Или… что‑то могло с ней случиться.
– Случиться? С чего это ты взял?
Райкер знал о прозрениях Квиллера. Они бывали либо абсолютно верны, либо совершенно беспочвенны.
– Прошлой ночью я слышал крик – женский крик. И вскоре после этого из гаража выехала машина. – Квиллер нервно потер усы.
Райкеру был знаком этот жест. Он означал, что его друг напал на след очередного преступления, маленького или большого, реального или воображаемого. Работа Квиллера в полиции в молодые годы развила у него шестое чувство – нюх на преступления. Чего Райкер не знал – и чему бы никогда не поверил, – так это информации о чрезвычайной чувствительности огромных усов Квиллера. Прозрения обычно вызывали покалывание в верхней губе, и когда это случалось, Джим никогда не ошибался.
– У тебя есть какие‑нибудь теории? – спросил Райкер.
Квиллер покачал головой. Он ничего не сказал о числе, которое напечатал Коко, хотя от воспоминания о нем у него дыбом встали волосы.
– Я сказал Дэну, что слышал крик, и он объяснил мне причину. Оказывается, волосы Джой попали в колесо.
– В какое колесо?
– Гончарного круга. Они используют его для изготовления кувшинов. Дэн говорит: она закричала, и он пришел на помощь. Но я не знаю, верить этому или нет.
– По‑моему, у нас нет причин для беспокойства. Она, возможно, направляется сейчас в Чикаго к своей тетке, если старушка еще жива.
Квиллер не оставлял своего:
– За ужином Джой нападала на всех. Что‑то с ней было не то.
– Кто еще живет в этом странном заведении?
– Роберт Маус, юрист, он же владелец дома. Он не может ничего сказать ни по какому поводу, даже по поводу погоды, не взвесив предварительно все «за» и «против», не выяснив законности сказанного и налоговых преимуществ. Джентльмен с большим чувством собственного достоинства. Но вот как интересно развиваются события: сегодня утром он ходит с подбитым глазом… Потом есть еще Макс Сорэл, владелец ресторана «Телячьи нежности». Он смотрит на женщин с интересом, и как раз его машина выехала из гаража вскоре после того, как я услышал крик.
– А ты уверен, что он был в машине? – спросил Райкер. – За рулем могла быть и Джой.
– Если там была Джой, то после она подтолкнула автомобиль сзади и отправила его обратно: сегодня утром машина снова стояла в гараже. Дэн предположил, что она уехала на автобусе. Если это так, она выбрала отличное время – шел сильный дождь.
– Кто еще живет в доме?
– Три женщины и мальчик‑слуга, излишне любопытный, но симпатичный. – Квиллер оперся локтем о стол и пригладил усы. Он припомнил, как Джой говорила ему о «невинном» шантаже, и решил не упоминать о нем.
– У тебя слишком разгулялась фантазия, Квилл. С Джой ничего не случилось, вот увидишь.
– Если бы я был так уверен в этом.
– Ну, мне надо перекусить и идти в редакцию. Ко мне в два часа пожалует некий господин со своими юмористическими сценками. – Он подозвал официантку: – Бобовый суп, пожалуйста, фрикадельки с вермишелью, салат с рокфором и принесите, пожалуйста, еще масла.
– А вам что? – спросила она Квиллера. – Снова творог?
– Я ужасно проголодался, и пустой пищей, как творог, не отделаешься.
– Хотите чизбургер с поджаркой? Макароны с сыром? Ветчину с горошком?
– Нет, я возьму вареное яйцо, – решил он. – И весь сельдерей, который остался на кухне. На пережевывание уйдет больше калорий, чем я от него получу.
– Где ты сегодня ужинаешь? – спросил Райкер.
– Я пригласил Мауса поужинать со мной в «Толедских тостах», и это будет для меня большим испытанием. Я слышал, там отменная кухня – лучшая в городе.
– Это ресторан, где каждые пять минут подают новые салфетки. Мы праздновали там с Рози годовщину свадьбы, и официанты вывели меня из себя. После того как они принесли семнадцатую чистую пепельницу, я начал стряхивать пепел под стол.
Во второй половине дня Квиллер пошел в библиотеку за книгой о французской кухне. Он прихватил и книгу по керамике, сам не зная зачем. В винном отделе он купил бутылку шерри и красного вина, на случай если кто‑нибудь заявится к нему в гости. В магазине для домашних животных обзавелся щеткой и наконец зашел в супермаркет за едой для котов. Ведомый неудовлетворенным аппетитом и недостатком денег, он не проявил в этот раз особенной щедрости.
«Кошки безобразно разбалованы, – сказал он себе. – Омары, красная рыба, мясо цыпленка! Другие коты едят кошачью пищу, пора и моим жить как все».
Он купил баночку «Кошачьей радости», «Паштет для киски» и огромную коробку рыбного сухого корма.
Когда Квиллер пришел домой, Коко и Юм‑Юм высились на подоконнике, подобные двум статуям. Вместо того чтобы приветствовать его радостными криками, они сидели совершенно неподвижно и смотрели сквозь хозяина, как будто его и не было.
– Кушать подано! – объявил он, выложив на тарелку порцию «Паштета для киски» – так, центов на десять, – и поставил миску на пол.
Коты и усами не повели.
– Попробуйте! На этикетке написано, что это вкусно!
Они словно оглохли. Даже ухом не шевельнули. Квиллер взял Коко и поместил его перед тарелкой с паштетом. Коко стоял, расставив лапы, с ужасом глядя на ярко‑розовые, весьма недурно выглядевшие кусочки на тарелке. Потом его передернуло, и он пошел на прежнее место.
Вечером Квиллер рассказал об этом Роберту Маусу.
– Я уверен, что они прочитали этикетку с ценой, – сказал он. – Но, я думаю, они начнут есть, когда изрядно проголодаются.
Маус помедлил несколько секунд.
– Беарнский соус, возможно, сделает еду вкуснее, – предположил он, – или мелко натертый сыр.
Они встретились в холле здания, откуда в неведомые глубины уходил эскалатор, доставивший их в подвал. Подземный ресторан состоял из нескольких пещероподобных комнат – длинных, узких, со сводами из мрачного кирпича. До того как в городе была введена в пользование новая система канализации, здесь проходил очистной канал.
Адвоката с почтением приветствовали, и обоих гостей провели к столу, накрытому белейшей скатертью. Семь стаканов для вина и четырнадцать серебряных ложек и вилок сверкали возле каждого места. Два официанта положили на колени гостям салфетки, источавшие легкий аромат апельсина. Старший официант принес меню в тисненной золотом флорентийской коже, а два мальчика наполнили водой бокалы.
Повелительным жестом Роберт Маус приказал унести воду.
– Мы пьем только воду из бутылок, – сказал он. – И хотели бы поговорить с кельнером, заведующим вином.
Кельнер прибыл, его украшали цепи и ключи, и он принял подобающий случаю важный вид. Маус выбрал шампанское. Потом они с Квиллером углубились в чтение меню, которое было чуть меньше воскресного выпуска «Прибоя». Чего там только не было: от крепких напитков до poulet marengo и от авокадо с рыбным филе под острым соусом до соте из кабачков с голландским сыром.
– Должен заметить по ходу дела, – сказал адвокат с грустью, – что покойная миссис Маус, обедая здесь, неизменно заказывала отбивное филе.
Квиллер не знал, что Маус вдовец.
– Разве ваша жена не разделяла вашей страсти к элитной кухне?
Подумав и вздохнув, Маус ответил:
– По совести сказать, нет. Она однажды использовала мою сковороду для омлета, мне тяжело это произнести, для приготовления ливера и огурцов.
Квиллер выразил понимание и сочувствие.
– Я предлагаю начать, с вашего позволения, мистер Квиллер, с французского супа с пальчиками – так это называли у нас в семье. Миссис Маус была педикюршей и, к несчастью, имела привычку обсуждать особенности своей работы во время еды.
Подали луковый суп, посыпанный тертым сыром. Квиллер мужественно ограничился только тремя ложками.
– Как вы стали обладателем гончарной мастерской? – поинтересовался он.
Маус тщательно обдумал ответ.
– Я владею ею по праву наследования, – начал он издалека. – Моя жена получила здание в наследство от дяди, Хью Пеннимана, покровителя искусств и, в частности, коллекционера керамики. Именно он превратил здание в Центр искусств, просуществовавший главным образом на средства основателя вплоть до кончины последнего. Затем, согласно завещанию, здание перешло в собственность двух его сыновей, которые, однако, сочтя расходы на его содержание чересчур для себя обременительными, на вполне законных основаниях отказались от права наследования в пользу моей вполне законной же супруги, после смерти которой владельцем здания и стал я.
– Очевидно, в завещании…
– Да, старик завещал, чтобы здание продолжало служить изящным искусствам, – условие, означавшее для его будущего хозяина финансовый крах, по мнению кузины моей жены. И она была в чем‑то права: у художников нет ни гроша за душой. Таким образом, я решил сдавать комнаты знатокам хорошей кухни (искусство готовить пищу в глазах гурманов тоже искусство). И еще я решил возобновить работу в гончарной мастерской, которая, по моим расчетам, должна оправдать себя в финансовом плане, в плане налогов так сказать.
Это перечисление было прервано прибытием угрей в зеленом соусе.
– У вас здесь, говорят, кого‑то утопили, и это скандальное происшествие имеет какое‑то отношение к мастерской, – заметил Квиллер. – Когда это случилось?
Адвокат тяжко и с раздражением вздохнул:
– Этот несчастный случай, смею вас уверить, очень старая история. И все‑таки время от времени ваша газета – которой я мало восхищаюсь, простите за прямоту, – ваша газета раскапывает какой‑нибудь эпизод этой печальной истории и печатает его под отталкивающим заголовком, очевидно в угоду читателям самого низкого морального уровня. Надеюсь, теперь, когда владельцем Центра искусств стал я, публикации подобного рода прекратятся. Если вы повлияете в этом отношении, я буду вам очень благодарен.
– Между прочим, – сказал Квиллер, – по‑моему, не стоит запирать двери между мастерской и другими комнатами. Пожарный контроль не одобрит этого.
– Запасной выход, насколько я знаю, никогда не закрывается.
– Сегодня утром он был закрыт изнутри.
Маус не ответил, занятый пережевыванием угря.
– Как вы полагаете, Грэм считается хорошим керамистом?
– Он прекрасный работник, замечательно разбирается в материалах и оборудовании. Но что касается, скажем, творческого начала, то здесь уместней, пожалуй, говорить не о мистере, а о миссис Грэм.
– Вы, должно быть, не слышали новость, – сказал Квиллер, – миссис Грэм покинула своего мужа. Возможно, она спрашивала вашего совета по поводу развода? Но так или иначе, прошлой ночью она исчезла.
Маус продолжал задумчиво жевать, потом сказал:
– К несчастью, это так, если не сказать больше.
Квиллер следил за лицом адвоката: оно не изменилось, только глаза выдавали волнение. Глаз, под которым был синяк, уже стал лиловым.
Зеленый соус оказался отменным.
– Петрушка была добавлена, пожалуй, слегка рановато, – задумчиво произнес Маус, – я это могу сказать точно. Хотя относительно зелени существует множество самых различных мнений. На последней встрече Ассоциации почетных гастрономов, которая состоялась вчера, как раз обсуждался вопрос об укропе. И должен вам сказать, дебаты были бурные.
– Так это там вас так отделали? – полюбопытствовал Квиллер.
Маус аккуратно дотронулся до своего левого глаза:
– В пылу обсуждения, к моему сожалению, один из наших членов, очень порывистый человек, в неподходящий момент двинул кулаком в мою сторону.
Подали главное блюдо и белое вино; семь человек в волнении бегали, хлопоча вокруг стола. Маус попробовал вино и послал его обратно, пожаловался на курящих за соседним столом и обнаружил, что в соусе слишком много эстрагона.
Квиллер пожирал голодными глазами блюдо с телятиной и грибами, плавающими в деликатесном соусе. Однако он был намерен строго придерживаться своего диетического режима: три кусочка и ничего сверх того.
После первого он обратился к Маусу:
– Как вы думаете, Макс Сорэл будет подходящей фигурой для моей статьи?
Адвокат покивал головой в знак согласия:
– Его ресторан испытывает, скажем так, некоторые трудности в настоящее время, и положительные отклики, конечно, не вызовут одобрения у ряда недоброжелателей. Впрочем, лучше бы вам поговорить об этом с самим мистером Сорэлом.
– А Шарлот Руп?
Маус отложил вилку и нож, которые он использовал на европейский лад.
– Вот где таятся сокровища! Не обманитесь внешностью старой девы. Мисс Руп – женщина, сделавшая превосходную карьеру, прекрасная исполнительница, обладающая способностью к самоорганизации. Если у нее и есть кое‑какие дефекты в характере, наша обязанность – не замечать их.
Квиллер проглотил предпоследний кусок.
– Розмари Уайтинг очень мила.
– Она из Канады, – сказал Маус. Его лицо выражало блаженство: он пробовал телятину, примирившись в конце концов с избытком эстрагона.
– Какое у нее любимое блюдо?
– Миссис Уайтинг, должен заметить с сожалением, предпочитает банальную пищу. Вы, должно быть, слышали ее восхваления соевым бобам и семенам подсолнуха.
– А Хикси Райс, я так понял, пишет о еде.
Маус патетически поднял руки – жест выражал покорность судьбе.
– Молодая леди пишет – ибо это диктуют печальные обстоятельства ее служебных обязанностей – меню для ужасных третьеразрядных ресторанов. «Сегодня у нас особое блюдо – превосходное рагу из лучших частей молочного ягненка, со сладкой морковью только с грядки, отборным картофелем из Мичигана и горохом размером с жемчужину, все это в превосходном соусе с ароматом Дальнего Востока». Это сочинение в стиле барокко означает, как вы догадываетесь, «остатки вчерашней еды в соусе из консервов, с достаточным количеством кэрри, чтобы заглушить прогорклость».
Квиллер сделал третью попытку:
– И Уильям тоже по‑своему интересен.
– К сожалению, он слишком много болтает и не может похвастаться особыми дарованиями, но он близок нам по духу и хорошо играет в бридж.
Официанты во главе с метрдотелем с тревогой смотрели, как медленно Квиллер управляется с едой. Среди них произошло некоторое движение, когда из кухни появился шеф‑повар.
Он подошел прямо к Квиллеру и спросил:
– Вам не нравится моя еда?
– Настоящий гурман никогда не наедается до отвала, – спокойно ответил журналист. – Еда превосходна, смею вас заверить. Я бы хотел взять остаток телятины домой для котов.
– Коты! Санта Мария! Значит, я готовил это для котов! – Шеф‑повар выбросил в отчаянии руки вперед и ретировался в кухню.
После блюда из тушеного фенхеля с миндалем и салата из семян настурции, пюре из каштанов в бисквитных корзиночках и чашечки кофе Квиллер достал из кармана трубку, а вслед за нею бирюзового жучка, которого Коко нашел на берегу.
– Вы видели это когда‑нибудь?
Маус кивнул:
– Мистер Грэм был так добр, что подарил каждому из нас по скарабею как талисман, приносящий удачу. Я, к несчастью, потерял своего, что является плохим знаком, как вы можете себе представить.
Квиллер заплатил по счету, радуясь, что «Прибой» оплачивает съеденное и выпитое. На эти деньги он мог бы прожить неделю. И поторопился вернуться домой. Он не делал никаких записей непосредственно за трапезой, когда Маус пространно излагал свое кулинарное кредо, но теперь спешил зафиксировать на бумаге множество пикантных гастрономических подробностей, которые от него услышал. Как только официант принес остатки телятины для котов, завернутые в льняную салфетку, они поднялись и ушли: Маус – излучая удовольствие, Квиллер – с легким чувством голода и досадой на себя самого.
Когда они вернулись в «Мышеловку», адвокат отправился на кухню, а Квиллер поднялся по главной лестнице, но на площадке почему‑то повернул не направо, а налево. Какой‑то внезапный импульс направил его к комнате Хикси.
Он только‑только собрался постучать, когда из‑за двери послышался мужской голос, и Квиллер заколебался. Через толстые дубовые доски он слышал только гудение голоса, не различая слов, но по интонации понял, что человек что‑то доказывал и спорил. Сначала голоса были безличны, как в телевизионной драме, но потом Квиллер узнал второй голос.
Хикси говорила:
– Нет! Это окончательно!.. Большое спасибо, но нет, спасибо! – Она понизила голос, отвечая на вопрос. – Конечно, но вы не должны были приходить сюда. Мы договорились, что вы никогда больше сюда не придете… Хорошо, один бокал, и вы уйдете.
Квиллер постучал.
На несколько минут воцарилась тишина, потом послышалось цоканье каблуков, приближающееся к двери.
– Кто там? – Хикси осторожно открыла дверь. – А, это вы! – сказала она с нервной улыбкой. – Я говорила по телефону. Извините, что заставила вас ждать. – Она не пригласила его войти.
– Я бы хотел узнать, пойдете ли вы на дегустацию сыра – завтра во второй половине дня. Это обед, устраиваемый для прессы.
– Да, с удовольствием. Где мы встречаемся?
– В холле отеля «Силтон», вы не против?
– Прекрасно. Вы знаете меня, я люблю поесть.
– Там будет и спиртное, конечно.
– Выпить я тоже люблю. – Она заморгала длинными накладными ресницами.
Квиллер попытался заглянуть ей через плечо, но дверь была открыта не полностью, а комната погружена в полумрак. Он увидел только легкое движение – птица, порхающая по клетке.
– До завтра, – сказал он.
Квиллер предпочитал назначать свидания женщинам с фигурой поизящнее и одевающимся с большим вкусом, но ему надо было получить ответы на ряд вопросов, а Хикси, несомненно, любит поболтать. Направляясь к себе по галерее, он решил держать ухо востро. Интересно, кто после «всего одного бокала» выйдет тайком из комнаты Хикси и куда он направится? «И почему это мне вздумалось подслушивать?» – спросил он себя. Но едва он открыл дверь в номер шесть и ступил в комнату, как тотчас забыл свое любопытство. Комната была в полнейшем хаосе.
Все картинки над книжным шкафом были ободраны, несколько книжек валялись на полу в открытом виде и с порванными страницами. Корзина для бумаги оказалась перевернутой, и все, что в ней находилось прежде, разбросано по полу. Подушки тоже лежали на полу, с письменного стола все, за исключением пишущей машинки, было сметено вчистую. Взлом? Разбой? Квиллер быстро огляделся, прежде чем пройти в комнату. Он наступил на какой‑то маленький предмет, который хрустнул и вылетел из‑под ноги. Он быстро отступил. Хрусть! На полу были разбросаны десятки маленьких коричневых шариков, медвежьей шкуры не было видно… Нет, вот она, под столом.
– Вы дьяволы! – взревел Квиллер. Эти шарики были рыбным сухим кормом! Открытая коробка лежала на полу в кухне, пустая, около нее стояла нетронутая миска с «Паштетом для киски», который высох и покрылся омерзительного вида коркой. Все ясно. Разгром учинили, в знак протеста, два воинственных кота.
Виновники спали на кровати: Юм‑Юм – свернувшись в плотный шар, а Коко – растянувшись во всю длину, в позе полного изнеможения. Однако, когда Квиллер развернул льняную салфетку, носы повернулись, уши насторожились, и два бандита направились на кухню, дабы там жалостливым дуэтом из баритона и сопрано испросить подаяние в виде тушеной телятины под соусом с эстрагоном.
– Только полный простак дал бы вам есть после того, что вы учинили здесь, – сказал им Квиллер.
Подняв картинки, собрав сухой корм изо всех четырех углов комнаты, он переобулся, зажег трубку и сел за пишущую машинку, чтобы записать свои впечатления от «Толедских тостов» и взгляды на еду заслуженного гастронома. Что‑то предчувствуя, он взглянул на лист бумаги, который, по обыкновению, оставлял в пишущей машинке. Он увидел три аккуратно напечатанные буквы. Надев очки, он наклонился ближе. На этот раз Коко поработал, не переключая регистр. И напечатано было слово «бой».
Изумленный, Квиллер посмотрел на кота, который в это время усердно лизал лапу.
– Коко, – сказал он, – это уже слишком.

Семь

Квиллер намеревался завести будильник в среду вечером, но забыл. И в четверг утром он проснулся от странных звуков. Коко и Юм‑Юм сидели на подоконнике и, казалось, скрежетали зубами, следя за голубями, которые преспокойно разгуливали по карнизу, отделенные от кошек всего лишь оконным стеклом. Квиллер проснулся с ощущением какой‑то потери. Означало ли это, что бегство Джой было к добру? Или это было просто совпадением, что Коко напечатал «ЗО», старый газетный символ, означающий «конец материала».
Внезапно он вспомнил последнее послание в машинке. Что оно означало, если означало что‑то?
– Б‑О‑Й, – произнес он вслух и выскочил из кровати с созревшим вопросом в голове.
Он хотел задать его Роберту Маусу за завтраком, но тот уже ушел. Он спросил миссис Мэрон – она не могла ему помочь. Он поинтересовался у Хикси, когда она зашла, чтобы съесть ветчину с яйцами и поджарку с гренками, посыпанными корицей. Но она не имела об этом ни малейшего понятия. Дэн Грэм не появился на завтрак, и когда Квиллер позвонил ему позже, телефон не ответил. Наконец он зашел к Роберту Маусу в офис.
– Мне жаль… Я не помню, – сказал адвокат. – Мне нужно посмотреть копию контракта.
Квиллер пробормотал в оправдание, что пишет статью и ему срочно нужна информация.
– Нет, – сказал Маус, прочитав досье. – Я не вижу никаких признаков второго имени или инициалов.
Квиллер позвонил Арчи Райкеру на работу и рассказал ему о трехбуквенном слове в пишущей машинке.
– Я был уверен, – сказал Квиллер, – что Дэн Грэм является как раз тем типом, который должен иметь второе имя наподобие Карла, Александра или даже Наполеона. Ну что‑нибудь претенциозно‑милитаристское, связанное с «боями» и победами. Коко пытался что‑то сказать мне. В прошлом он находил ключевые слова, которые были не менее фантастичны.
– Я рад, что он учится печатать, – через шесть месяцев он сможет приступить к работе над твоей новой колонкой. Как ты поужинал вчера вечером?
– Прекрасно. Но я не многое узнал. Маус рассказал мне неправдоподобную историю о том, как получил синяк под глазом.
– Ты появишься сегодня в редакции?
– Нет, хочу остаться дома и напечатать статью о «Толедских тостах». Это заведение для гурманов полно абсурда, и выбрать правильный тон – очень тяжело, а иначе это будет что‑то между грубой лестью и лошадиным ржанием.
– Смотри не оскорби кого‑нибудь из владельцев ресторана, – предупредил его Арчи, – или мне придется взять управление рекламным отделом на себя. Какие‑нибудь новости от Джой?
– Нет, ничего.
У Квиллера была еще одна причина остаться дома – быть у телефона, в случае если Джой позвонит. Он знал, что ожидать сообщений по почте еще рано. Она сбежала всего двадцать четыре часа назад. И все‑таки он спустился в холл, когда в одиннадцать часов принесли почту. Напрасно. Впрочем, решил он, если Джой и напишет ему, то наверняка отправит письмо по адресу редакции. Она достаточно сообразительна для этого. Письмо, написанное ее почерком, сразу узнают в «Мышеловке». Одно его беспокоило: справится ли почта с ее почерком, слишком уж он своеобразен.
Он провел час за пишущей машинкой, пытаясь создать хотя бы приблизительный отчет о «Толедских тостах». Он несколько раз начинал, но вскоре бросил эту тему и переключился на образ Роберта Мауса, с его гордостью (острые ножи и очень много масла) и множеством предрассудков. Маус ненавидел чай в баночках, герметичные кастрюли, консервированные фруктовые коктейли, майонез в бутылках, растворимый кофе, капустный салат, яйца, сваренные в мешочек, стандартные обеды из Новой Англии и все остальное, что напоминало шведский стол, салатный бар или буфет, в котором можно купить все виды готовых блюд.
Раз или два чей‑то поющий, живой, явно не в записи, голос прерывал течение мыслей Квиллера. Живое пение – это была такая редкость в «Мышеловке»! Кто‑то пел шотландскую народную песню, взволновавшую Квиллера.
Квиллер стучал по клавишам, воспроизводя слова Мауса, выражавшие его ужас от запеченной в фольге картошки, когда кто‑то постучал в дверь. Там стояла его соседка – пожилая дама, белая как лунь, с густо покрытым пудрой лицом и большим количеством украшений. В руке она держала кроссворд.
– Простите за вторжение, – сказала мисс Руп, перебирая три ряда бус, – этот кроссворд поставил меня в тупик. Я думаю, вы знаете это слово. Вид орхидеи из одиннадцати букв. Начинается с «к» и заканчивается на «м».
– Киприпедиум, – выпалил Квиллер, а затем произнес слово по буквам.
Мисс Руп вздохнула, и восхищение появилось в ее маленьких голубых, обрамленных морщинками глазах.
– Вы изумительны, мистер Квиллер!
Он принял комплимент, утаив, что сам узнал это слово лишь несколько месяцев назад, когда играл в словесную игру с Коко.
– Не зайдете ли? – пригласил он.
Она хотела было уйти:
– Вы, вероятно, очень заняты вашей превосходной статьей, – но ее глаза выдавали нетерпение.
– Мне как раз пора отдохнуть. Заходите, пожалуйста.
– Вы уверены, что я не помешаю?
Прежде чем войти, она со слегка виноватым видом поглядела в обе стороны коридора.
Квиллер закрыл за ней дверь. Она слегка удивилась, и пришлось объяснить ей, что кошки могут выбежать в холл. Коко и Юм‑Юм лежали на голубой подушке на обеденном столе. Мисс Руп посмотрела на них и заметно сникла.
Коко растянулся во всю длину, а Юм‑Юм играла его хвостом. Пушистая шерсть сверкала в потоках света, льющегося из окна.
Безжалостное солнце освещало и два ряда морщинок на лбу мисс Руп, неодобрительно поднявшей брови.
Коко уловил ее осуждающий взгляд и прекратил играть. Он перевернулся, поднял заднюю лапу и принялся лизать себя у основания хвоста. Она быстро отвернулась.
– Присядьте, пожалуйста. – Квиллер предложил ей одно из обеденных кресел, решив, что она любит сидеть выпрямившись. Он предложил ей растворимого кофе, но она поспешно, словно он предлагал что‑то неприличное, отклонила предложение.
Потом он спросил с невинным видом:
– Что‑нибудь покрепче?
– Мистер Квиллер, я скажу вам прямо, что не одобряю употребления спиртного.
– Я тоже не пью, – признался он добродушно, не объяснив, однако, почему.
И снова она посмотрела на него с такой нежностью, что сама смутилась, и стала говорить, следя за своей речью, – слишком много, слишком громко и слишком быстро.
– Мне очень нравится моя работа. Мистер Хэшман был хорошим человеком, царство ему небесное. Это он научил меня всему, что я знаю об управлении рестораном. Он продал свое дело много лет назад, и теперь его закусочные «Райские уголки» составляют огромную сеть заведений – вы, очевидно, знаете об этом. Корпорацией управляют три прекрасных бизнесмена…
– Вероятно, я напишу статью об истории «Райских уголков», поскольку она берет начало в этом городе. – Квиллер подумал, что это было бы наилучшим способом умолчать о качестве продуктов. – Вы бы хотели дать интервью?
– О нет, нет! Что вы! Лучше напишите о трех бизнесменах, которые увеличили число ресторанов с трех до восьмидесяти девяти.
Скучная посредственность, как и все остальные, подумал Квиллер. Он полез в карман за трубкой, но передумал, убежденный, что его гостья не одобрит этого. Надо выманить из нее хоть какую‑нибудь информацию.
– Я подумываю написать несколько статей о гурманах, которые живут в «Мышеловке». Вы не могли бы мне подсказать, с чего начать?
– О, все они интересны как личности, я ручаюсь, – произнесла она с энтузиазмом.
– Разнородная компания. И все ладят друг с другом?
– О да, они все такие приятные люди, очень уступчивые.
– Что вы скажете о Максе Сорэле? Он добился успеха как владелец ресторана?
– Да, он превосходный бизнесмен. Я восхищаюсь им.
– Кажется, он заглядывается на женщин.
– Он красивый мужчина, обаятелен и очень щепетилен.
Квиллеру казалось, что он говорит с компьютером. Он прочистил горло и попробовал подойти с другой стороны:
– Вы не были за столом во вторник вечером? Произошло столкновение. Уильяма, кажется, обвинили в некомпетентности.
– Мы должны быть снисходительны к юности, – сказала мисс Руп твердо. – Он хороший мальчик, очень дружелюбный, я старая женщина с седыми волосами, а он разговаривает со мной, как разговаривал бы с человеком своего возраста.
Квиллер обладал способностью вызывать людей на откровенность. Выражение сочувствия в глазах и свисающие усы придавали ему вид искренней симпатии, даже когда он просто любопытствовал. Но с Шарлот Руп его прием не сработал. Он узнал лишь, что Розмари привлекательна, Хикси хохотушка, ну а Роберт Маус так и вовсе прелесть.
– Полагаю, вам известно, – сказал он, отбросив осторожность, – что мы потеряли нашу милую сотрапезницу. Совершенно внезапно и загадочно миссис Грэм покинула своего мужа.
Мисс Руп гордо выдвинула подбородок вперед:
– Я никогда не прислушиваюсь к сплетням, мистер Квиллер.
– Надеюсь, с ней не случилось никакого несчастья, – продолжал он. – Я слышал крик в ночь ее исчезновения, и это беспокоит меня.
– Миссис Грэм в полнейшем порядке, я уверена, – сказала мисс Руп. – Мы должны быть всегда оптимистами и мыслить конструктивно.
– Вы хорошо ее знаете?
– Мы часто с ней говорили. Я много узнала о ее работе. Я восхищаюсь ею безмерно. Умная женщина, а муж ее такой приятный человек. Они прекрасная пара.
Коко издал резкий звук, спрыгнул со стола в поисках пустой туфли. Квиллер схватил его и быстро отнес в ванную.
– Извините меня, – сказал он гостье, когда кризис миновал. – Коко вырвало. Это, должно быть, шерсть.
Мисс Руп взглянула на кота с легкой неприязнью.
– Интересно, что случилось с котом миссис Грэм? – спросил Квиллер. – Она так расстроилась, когда он пропал.
– Ничего, миссис Грэм с этим справится. Она очень чувствительная женщина, но у нее сильный характер.
– Да? Мне говорили другое – что она капризна и весьма легкомысленна.
– О нет! Я видела ее за работой. Она знает, чего хочет. И целиком отдает себя искусству. Однажды она сидела за гончарным кругом, раскручивая кувшин, – как это называется, ровнять кувшин?
– Формировать кувшин, – поправил ее Квиллер.
– Да, она лепила кувшин, раскручивая колесо своей маленькой изящной ножкой, и я спросила, почему она не использует электрическое колесо. Это было бы гораздо легче и куда эффективней. Но она возразила: «Тогда в кувшине будет гораздо меньше моей души». Прекрасная мысль. Она настоящий художник. – Мисс Руп поднялась, чтобы уходить. – Я и так слишком долго отрываю вас от работы.
Квиллер запротестовал, и она добавила:
– Нет, я пойду вниз, перекушу.
Когда Шарлот Руп ушла, Квиллер сказал Коко:
– Ты слышал, что она сказала про колесо?
– Йау, – воззвал Коко, который снова был на столе, совершая туалет в лучах солнца.
– Дэн сказал, что спас Джой от неизбежной травмы, выключив механизм. Небольшое несовпадение, как по‑твоему?
Коко кивнул в знак согласия – так показалось Квиллеру. Или он просто лизнул белое пятнышко у себя на груди?
– Надо найти какой‑нибудь способ, чтобы ты мог проникнуть в мастерскую, – сказал Квиллер. – Ручаюсь, ты обнаружишь там что‑нибудь любопытное.
Уже не раз в прошлом Коко делал неожиданные открытия. Возможно, он, подобно усам Квиллера, обладал повышенной чувствительностью в опасных ситуациях.
Так или иначе, но у Квиллера вновь появилось ужасное предчувствие. С Джой плохо. Очень плохо. Ее больше нет. И так не хотелось этому верить.

Восемь

День тянулся бесконечно долго. Он пропустил ланч. В полдень Розмари стояла у его дверей с клубком пряжи: она приводила в порядок свою корзинку для вязания и решила, что котам понравится играть с клубком шерсти. Квиллер пригласил ее войти, но она спешила на работу. После обеда солнце пропало за серыми тучами, и холодный свет, струящийся через огромное окно, наполнил комнату унылостью. Кошки чувствовали прохладу. Даже не посмотрев на клубок, они заползли за книги в книжном шкафу, чтобы там провести свой послеобеденный отдых.
Квиллер был рад, когда пришло время отправляться в «Силтон». Он нуждался в перемене места, в перемене мыслей. И был даже рад, что пригласил разговорчивую Хикси Райс. По дороге в отель он зашел в редакцию за почтой и, повинуясь какому‑то внутреннему импульсу, взял в библиотеке клип по гончарной мастерской на Ривер‑роуд, «Мастерской Пенниманов», как она официально именовалась.
Он встретил Хикси в холле отеля. Казалось, она излучает отчаянную веселость – в своем вишнево‑красном костюме и креветочно‑розовой шляпе с соломенной морковью, турнепсом и редисом.
– Прекрасная шляпка, – заметил Квиллер.
– Мерси, месье. – Она замигала ровными рядами ресниц. – Я рада, что вам понравилась.
– Я этого не говорил.
– О, вы шутник! – Хикси игриво подтолкнула его. – Мне страшно нравятся эти соломенные légumes. Вы ведь знаете меня!.. Вы говорите по‑французски?
– Ровно настолько, чтобы у меня не было проблем в Париже.
– Я занимаюсь по курсу Берлица. Скажите что‑нибудь по‑французски.
– Камамбер, рокфор, бри, – сказал Квиллер.
Ежегодный фестиваль сыроделов был организован производителями сыра в танцевальном зале отеля. Сотня или около сотни гостей собрались возле бара, игнорируя длинные столы с отборным сыром.
– Это типичная вечеринка для прессы, – объяснил Квиллер. – Шесть человек из гостей работают в прессе, и никто не знает, кто такие остальные и почему они приглашены.
Он выпустил дым из трубки и попробовал датский сыр, сделанный из сливок. Хикси отпила из стакана и попробовала бри, камамбер, чешир, эдам, горгондзолу, гауду, грюйер, херкимер, ледекранц, моцареллу, муэнстер, пармезан, пор‑дю‑салю и рокфор.
– А вы так ничего больше и не отведаете? – спросила она.
– Я возьму немного рокфора для Коко, – сказал Квиллер, а затем добавил: – У нас сегодня был неожиданный гость – мисс Руп. Я думаю, она не одобрила моих котов. И Коко тоже не одобрил ее.
– Шарлот ничего не одобряет, – сказала Хикси. – Курение, питье, игры, разводы, короткие юбки, истории о лохматых собаках, иностранцы, мотоциклы, фильмы с несчастливым концом, политики, жвачка, романы, написанные после тысяча девятьсот сорокового года, слишком большие чаевые официантам и секс – все это не по ней.
У таких всегда есть скелет в чулане, подумал Квиллер.
– У нее был хоть раз в жизни роман? – спросил он свою хорошо информированную собеседницу.
– Спросите что‑нибудь попроще. Подозреваю, у нее была тайная любовь с Хэшманом. Он уже пятнадцать лет как умер, а она все еще говорит о нем круглые сутки.
Квиллер задумчиво выпустил дым:
– Интересно, что случилось с котом Джой Грэм? Вы не задавали себе этого вопроса?
Хикси пожала плечами:
– Убежал, я полагаю, или его подобрали, или его переехал автобус, или упал в реку. Можете выбрать подходящий вам вариант.
– Вы любите домашних животных?
– Если они не причиняют слишком много хлопот и не связывают по рукам и ногам. Я как‑то купила себе кенаря, но он, кажется, был глухонемой. Я неудачница. Родилась такой.
Квиллер отрезал клинышек норвежского сыра и подал ей на кусочке печенья.
– Вы, очевидно, знаете, что Джой пропала.
– Да, я слышала, она покинула его. – На мгновение веселое выражение Хикси сменилось иным, которое Квиллер не понял, но вот она снова улыбнулась. – Попробуйте зауэрмилх из Вестфалии, mon ami. C’est formi‑dable!
Квиллер повиновался, заметив, что сыр слегка недодержан, не дошел еще до кондиции. Он, однако, решил не позволять ей менять тему.

– Вы когда‑нибудь видели, как Джой работает на гончарном круге? – спросил он.
– Нет, но однажды она запустила мне своим изделием в голову. Я случайно разбила кувшин, который она сделала, и после этого не думаю, чтобы меня очень ждали в мастерской.
– У нас интересное общество в «Мышеловке». Что за тип Макс Сорэл?
– Убежденный холостяк, – тяжело вздохнула Хикси. – Его единственная любовь – его ресторан. Бедный Макс! У него золотое сердце, и он нисколько не заслуживает тех неприятностей, которые сейчас на него обрушились.
– Что за неприятности?
– А, вы не знаете? Он рискует потерять ресторан. Ему даже пришлось продать катер. У него был великолепный тридцатишестифутовый катер, который он оставлял за «Мышеловкой».
– Так какая у него беда?
– Неужели вы ничего не слышали?
Квиллер нахмурился и покачал головой, оскорбленный самим фактом, что все слышали, а он, представитель пресс‑клуба, ничего не слышал.
– Люди говорят разное. Всякую чепуху. Вроде того, что шеф‑повар Макса заболел какой‑то ужасной болезнью. Или что посетители нашли что‑то невероятное в супе. Глупые шутки.
– Это выглядит как кампания злостной клеветы.
– Сплошное вранье, потому что ресторан Макса чрезвычайно чистый. Однако слухи растут и множатся, как грибы, и посетители не приходят туда во второй раз.
– Я думал, «Телячьи нежности» – ресторан с элитной клиентурой, которой, должно быть, известно, что служба по охране здоровья…
– Слухам никто по‑настоящему не верит. Но «Общество владельцев кафе» не особенно склонно поддерживать того, над кем посмеиваются.
– Он знает, откуда все началось?
Она покачала головой:
– Макса любят в городе. Я советовала, чтобы он поговорил с кем‑нибудь из газетчиков. Статья в защиту его ресторана была бы, по‑моему, очень кстати. Но он опасается, что это привлечет нежелательное внимание – и только. И надеется. Неизвестно на что.
– Необходимо выяснить, кто пускает эти слухи, – сказал Квиллер.
– Роберт того же мнения, но Макс не может напасть на след.
Квиллер собрался было пригласить Хикси на ужин после всех этих сыров, но передумал и решил отправиться в «Телячьи нежности» один. Подвозя Хикси домой в такси, он видел на ее лице немое разочарование.
– Вы любите бейсбол? – спросил он. – Я бы мог взять билеты в сектор для прессы в одно из воскресений, если вы хотите.
В глубине души он надеялся на отказ. Если бы коллеги увидели его с этой полной, не в меру разодетой и не в меру эмоциональной дамой, они бы ему этого не спустили – извели бы насмешками.
– Конечно, люблю. Особенно хот‑доги.
– Вы хотите попасть на матч какой‑то определенной команды?
– Да, какой‑нибудь команды в конце турнирной таблицы. Я люблю болеть за проигравших.
Вернувшись в номер шесть, чтобы дать котам кусок индюшатины с гарниром из рокфора, Квиллер увидел картину невероятной красоты. Комната превратилась в произведение искусства. Коты нашли клубок серой шерсти, принесенный Розмари, и сплели паутину, которая оплетала каждый предмет в комнате. Они прокатили шерстяной шар по полу, вокруг ножек стола и стульев, затащили его на стол, обвили пишущую машинку, спустили вниз, опутали нитями медвежьи зубы, после чего повторили все сначала с некоторыми вариациями. Теперь, неподвижные, как статуи, они сидели на книжном шкафу, наблюдая творение лап своих.
Квиллеру доводилось видеть в музее композиции из пересекающихся нитей и проволок, куда менее замысловатые, нежели эта кошачья. Ему очень не хотелось разрушать ее, но, к сожалению, отсутствовала малейшая возможность передвижения по комнате в каком‑либо из направлений. Он нашел конец и смотал клубок. Атлетическое упражнение заняло полчаса и стоило ему унции веса. После этого он положил клубок в ящик стола. На ужин он пошел один.
Ресторан «Телячьи нежности» был расположен на пересечении Стейт‑стрит, Ривер‑роуд и железнодорожного пути. Это было здание девятнадцатого века, где когда‑то находилось трамвайное депо. Теперь оно светилось изнутри золотом, как новая золотая монета. Золотая парча в качестве стенной обивки, золотые шелковые абажуры настольных ламп, украшенные орнаментом золотые рамы картин, написанных маслом. На полу лежал толстый ковер из золотого плюша, такой толстый, что в нем можно было свернуть ногу. В разных местах на нем были вышиты золотой ниткой телята.
У двери главного зала Квиллера приветствовал Макс Сорэл. Он прижимал руку к сердцу, абсолютно правильной формы голова была только что побрита.
Темный костюм и полосатая рубашка хрустели, как кукурузные хлопья.
– Вы один? – спросил хозяин ресторана, сверкнув профессиональной улыбкой и источая мятный запах зубной пасты и жидкости для ополаскивания рта. – Повесьте пальто в гардеробе. Сегодня там никого нет. – Он посадил журналиста за столик около входа. – Я хочу, чтобы вы пообедали сегодня за счет заведения. Понимаете?
– Нет, пусть «Дневной прибой» платит за меня.
– Мы поговорим об этом позже. Вы не против, если я присоединюсь к вам, пока нет посетителей? В обычный вечер их не так много, и я могу себе это позволить.
Владелец ресторана сел на место, откуда он мог наблюдать за входом с надеждой, что появятся посетители. Тридцать столиков, накрытых золотыми скатертями с золотыми салфетками, аккуратно свернутыми и вложенными в подставки из черного дерева, тоже их ожидали.
– Сколько людей вмещает ресторан? – спросил Квиллер.
– Двести, считая также отдельные залы наверху. Что вы будете пить?
– Томатный сок.
Сорэл позвал официанта:
– Томатный сок, водку с содовой, Чарли, и, пожалуйста, стакан для меня. – Он взял подставку, на которой капля моющей жидкости оставила пятнышко. – Если на свете есть что‑либо, чего я не выношу, – сказал он Квиллеру, – так это пятна на стеклянной посуде. Что вы будете есть? Я рекомендую жаркое из молочной телятины.
– Прекрасно! – сказал Квиллер. – Но я должен буду взять остатки домой для кошек. Я на диете.
– Какую закуску? Анчоусы? Селедку со сметаной?
– Пожалуй, полгрейпфрута.
Квиллер достал трубку. Сорэл пододвинул к нему пепельницу из черного стекла, предварительно посмотрев, нет ли на ней пятен.
– Знаете, как мы здесь чистим пепельницы? Влажными пакетиками со спитым чаем. Это лучше всего… Извините, я на минуту.
В пустой зал вошла пара. У обоих были какие‑то смущенно‑испуганные лица.
– Вы заказывали столик? – нахмурившись, спросил их Сорэл. Он заглянул в журнал, что‑то вычеркнул, что‑то записал и потом с выражением великодушия на лице и масляной улыбкой, предназначенной для леди, пригласил их за столик перед большим окном с видом на улицу. Убирая со стола золотую табличку с надписью «зарезервирован», он сообщил единственным посетителям, что еще не закончился футбольный матч, поэтому, мол, в зале пока так пусто.
Когда подали грейпфрут, Сорэл принялся наблюдать, как Квиллер его чистит.
– Вы чем‑то расстроены? – спросил он журналиста. Квиллер вопросительно на него посмотрел.
– По тому, как вы едите грейпфрут, я могу судить о вашем настроении. Вы чистите его против часовой стрелки. Вы когда‑нибудь видели, как люди едят грейпфруты? Счастливые чистят их по часовой стрелке.
– Любопытное наблюдение.
– Вы, наверное, тайком двигаете пальцами ног, когда едите что‑нибудь вкусное.
– Не знаю, да, пожалуй, и не хочу знать.
– Я многое могу сказать о людях по тому, как они едят. Как разламывают булочки, наливают суп, режут мясо, даже по тому, как жуют.
– Как вы оцениваете пеструю компанию в «Мышеловке»? – спросил Квиллер.
– Интересный букет. Хикси очень эффектная женщина, но очень неуравновешенная и часто впадает в панику. Она самым банальным образом хочет выйти замуж. Розмари выглядит образцовой леди, но не будьте в этом слишком уверены. Уильям… в нем есть что‑то хитрое. Он не так прост. Я могу сказать это по тому, как он держит вилку. А вы что о нем думаете?
– Вполне нормальный, забавный малый со здоровым любопытством.
– Я бы не сказал вам, – признался Сорэл, – ибо не люблю, когда возникают дополнительные проблемы. Но я видел, как он с воровским видом проник в вашу комнату вчера вечером, часов в восемь. Вы разрешили ему входить к вам?
– Как вы его увидели? – поинтересовался Квиллер. – Я думал, вы каждый вечер работаете.
– У нас на кухне случилось маленькое происшествие: на мою рубашку пролился коктейль, и я поспешил домой переодеться… Извините меня.
Владелец ресторана вскочил, чтобы усадить четверых посетителей, очевидно туристов, а Квиллер спросил себя, неужели у такого чистюли, как Сорэл, не было под рукой запасной рубашки?
Когда подали жаркое, которое высилось как над морем скала, Квиллер заметил:
– Вы знаете, что Джой Грэм оставила своего мужа?
– Нет! Когда это случилось?
– Вчера рано утром.
– Они разводятся?
– Не знаю. Она никому ничего не объяснила. Просто пропала.
– Я ничуть не удивлен, – сказал Сорэл, – я не виню ее за то, что она бросила эту обезьяну. У нее своя голова на плечах. – Его глаза заблестели от гордости за нее. – Я не большой сторонник брака. Есть варианты в жизни и получше. Люди женятся, разводятся, женятся, разводятся. Это как‑то несолидно.
– Вы когда‑нибудь видели, как она работает с глиной?
– Я? Нет, сэр! Я никогда и ногой не ступлю в их мастерскую. Однажды увидев эту пыль и грязь, я понял, что это не для меня. – Выражение отвращения на его лице сменилось одобрением. – Значит, маленькая обманщица сбежала? Замечательно!
– Для меня остается загадкой, почему она уехала среди ночи в ужасный дождь? – сказал Квиллер.
– Вы, конечно, не хотите жареной картошки с луком и со сметаной? – неуверенно предложил Сорэл.
– Нет, спасибо… И еще одна загадка, – продолжал Квиллер. – Непонятно, что случилось с ее котом. Это был длинношерстный, породистый кот. Такие не слоняются по окрестностям. Они мобильны немногим более, нежели диванные подушки. Вы не знаете, что с ним случилось?
Сорэл на секунду стал цвета борща, и у него на виске набухли вены.
– Что случилось? – спросил Квиллер встревоженно. – Вам нехорошо?
Владелец ресторана вытер лоб золотой салфеткой и понизил голос:
– На секунду я подумал, что вы издеваетесь надо мной. Это как раз та история, которая ходит обо мне по городу. – Он устало посмотрел на журналиста. – Вы не слышали?
Квиллер покачал головой.
– Меня преследуют. Грязные слухи. Они крайне мешают моему бизнесу. В четверг вечером этот зал должен быть заполнен на три четверти посетителями. Посмотрите! Их шесть!
– Что за слухи?
Сорэл поморщился:
– Например, что я использую кошачье мясо в качестве филе, и все в том же роде. Я мог бы вам рассказать самое худшее, но это испортит вам аппетит. Почему они не придумали, что я держу игровой притон в задней части здания или девочек наверху? Это бы я выдержал. Но они бьют туда, где больнее. Меня, человека, у которого самая чистая кухня в городе.
– Вы догадываетесь, кто распространяет эти слухи? – спросил Квиллер. – И каковы могли быть причины?
Сорэл пожал плечами:
– Я не знаю. Кажется, и никто не знает. Но выглядит все так, будто кто‑то заранее планирует. Особенно после того, что случилось во вторник ночью.
– А что случилось?
– Моя кухня загорелась в середине ночи. Мне позвонили из полиции, и я приехал сюда. Это, видимо, был поджог. Я не оставляю жира открытым, не использую самовозгорающихся веществ… Скажу вам откровенно: если что случится с моим рестораном, мне… Я люблю «Телячьи нежности»! Шторы здесь стоят сорок долларов за ярд, ковер сделан по заказу. Вы еще где‑нибудь видели ковер, на котором были бы изображены телята?
Квиллер признал, что покрытие на полу действительно необычное.
– Кто‑нибудь имеет на вас зуб?
– На меня? У меня миллион друзей. Спросите любого. Ни одного врага не могу назвать – хоть убейте!
– А люди, которые работают на вас? Может быть, вы уволили кого‑нибудь и этот человек захотел вам отомстить?
– Нет, я всегда поступаю справедливо с персоналом, и они, надеюсь, любят меня. Спросите любого. Спросите Чарли. – Официант принес кофе. – Чарли, я хорошо к тебе отношусь? Скажи ему, скажи, он из газеты. Скажи, я ко всем отношусь хорошо?
– Да, сэр, – бесстрастно ответил тот.
Квиллер отказался от предлагаемого в меню десерта: ромового пирога со сметаной, бананового торта, кулинарного изделия из пекана, карамели и драчены, слоеного пирога с клубникой и шоколадного мусса – и покинул ресторан с остатками телячьей отбивной, завернутыми в алюминиевую фольгу. Он перешел через Ривер‑роуд в поисках такси, но подъехал автобус.
Это был один из медленных вечерних автобусов, его малая скорость и мерный звук мотора способствовали размышлениям. Почему женщин привлекают мужчины с лысой головой? Макс Сорэл, несомненно, привлекал противоположный пол. Может быть, этим он и вызвал чью‑либо ненависть? Ревнивый муж? Было ли что‑либо между Джой и Максом? Если Дэн решил воспротивиться этому, способен ли он затеять грязную кампанию против «Телячьих нежностей»? Макс, кажется, искренне удивился исчезновению Джой, но он хороший актер, мог и солгать. А как это все связано с отбытием машины Макса в три ночи? Пожар в ресторане? Но был ли он на самом деле? Квиллер сказал себе, что это надо будет проверить. Что касается тайного похода Уильяма в его комнату, тут Квиллер не был особенно встревожен. Щит с ключами висел на виду в кухне, и мальчик, наверное, хотел посмотреть на кошек. Здоровое любопытство – достоинство, с точки зрения журналиста. Уильям немного нервный, язык у него чересчур длинный, но он приятен в общении. Квиллер и Райкер были такими же в свои двадцать, пока их резвость не обуздали разочарования, уступки обстоятельствам и присущее всем газетчикам ощущение того, что ничто не ново под луной.
Погруженный в свои мысли, Квиллер проехал лишнюю милю, и потом ему пришлось ждать автобуса в противоположном направлении.
Вернувшись наконец домой, он нашел Большой зал изменившимся. Длинный обеденный стол и высокие кресла были отодвинуты, помещение было заставлено подставками разной высоты. В середине зала несколько рельсов образовывали квадрат, и Дэн Грэм ползал там на четвереньках, раскладывая гальку. Двигаясь по всему холлу, переставляя камешки туда‑сюда, как будто их положение что‑то меняло, он создал наконец композицию, которая, однако, как подумал Квиллер, не представляла собой ничего художественного.
– Как идут дела, мистер Грэм?
– Медленно, – сказал гончар. – Не очень‑то весело делать все одному. – Он остановился и помассировал себе спину, осматривая в то же время разложенные камешки. – Мои лучшие работы будут выставлены здесь. Я собираюсь удивить весь город, клянусь вам.
– Когда мы увидим новые работы?
– В понедельник или во вторник. Несколько прекрасных экземпляров сейчас остывают в печи. Вы уже переговорили с кем‑нибудь в газете?
– Все нормально, можете не беспокоиться. – Хотя он забыл сказать Райкеру о чем‑либо, кроме исчезновения Джой. – Какие‑нибудь новости от вашей жены?
– Нет, ни слова. Но я не удивлюсь, если она вернется к самой выставке, в среду. На прошлой неделе мы послали триста приглашений. Это будет классный вечер, я выставлю работы что надо, коли понимаете, о чем речь. Критикам стоит прийти, не сомневайтесь. Давайте я покажу вам кое‑что. – Грэм снова достал из заднего кармана брюк оборванную статью, которая говорила о его былых успехах.
Когда Квиллер поднялся к себе в комнату, он увидел, что кошки ждут его: уши у них были насторожены, как бы в ожидании чего‑то.
– Коко, где этот тип берет деньги на шампанское для трехсот гостей? – спросил Квиллер.
Глаза Коко были в свете лампы как две вишни, безо всякого выражения, хотя и с ответами на все возможные вопросы.
Квиллер положил пальто на спинку кресла и ослабил узел галстука. Юм‑Юм наблюдала за галстуком яркими, полными надежды глазами. Он обычно проносил галстук у нее перед носом, чтобы она словила его в прыжке, но сегодня хозяин был слишком занят своими мыслями, чтобы играть. Вместо этого он сел в большое кресло, надел очки и принялся за статьи, взятые в библиотеке.
Роберт Маус не преувеличивал. Каждые пять лет «Прибой» воскрешал загадочную историю с самоубийством в «Мышеловке», скорее всего для того, чтобы сбить с толку «Утреннюю зыбь». Они состязались с газетой, которая поддерживалась семьей Пенниманов. Старый Хью Пенниман построил странный Центр искусств и водил дружбу с героями трагической истории.
Статьи, написанные в старинном стиле воскресного приложения, рассказывали, как «красивый молодой скульптор» по имени Мортимер Мэлен полюбил «красавицу Элен Мод Хейк», которая занималась керамикой. Она, к несчастью, оказалась «протеже» Хью Пеннимана, «хорошо известного филантропа». После «бурного вечера» в мастерской тело «несчастного скульптора» было найдено в реке, следователь вынес вердикт, что смерть произошла в результате несчастного случая. Не удовлетворившись таким решением дела, репортеры «Прибоя» попытались взять интервью у других керамистов, но «отрешенные от всего представители богемы» проявили «нежелание сотрудничать». Вскоре история приблизилась к «своему трагическому концу»: «прекрасная Элен» последовала за Мортимером в «водяную могилу». Она оставила предсмертную записку, которая так и не была опубликована.
Едва Квиллер закончил читать, как услышал грохот в противоположном конце комнаты. Повернувшись, он увидел лежавшую на полу книгу в красном переплете. Коко мягко приземлился на пол рядом и принялся возить ее носом по гладкому полу.
– Ах ты негодяй! – вскрикнул Квиллер; это была старая библиотечная, не очень большого объема книга. – Библиотекарь убьет тебя! Негодяй, – повторил он.
Выказывая свое неудовольствие, Коко медленно выгнул спину и прижал уши. Его темный хвост застыл неподвижно, и он закружил вокруг книги в странном танце, высоко приподнимая лапы. Он обошел книгу один раз, два, три, и Квиллер почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Только однажды в прошлом он видел, как Коко выполнял подобный ритуал в покрытом льдом дворе. И тогда он ходил кругами, а то, вокруг чего он ходил, было мертвое тело.
Теперь он ходил вокруг книги – старой красной книги, озаглавленной «Древнее искусство керамики». Тишину нарушил печальный свисток лодки на реке.

Девять

Перед отходом ко сну в четверг Квиллер позвонил корреспонденту «Прибоя» в полицейском участке и попросил дать информацию о неопознанных телах, которые вытащили из реки за последние сорок восемь часов.
Кендал перезвонил ему.
– Есть один, – сказал он, – мужчина, араб, около шестидесяти лет. Это тот, что тебе нужен?
Квиллер плохо спал в эту ночь. Ему снились водоросли. Целые поля водорослей, движимые волнами. Потом они превратились в зеленоволосую голову, которая плыла, крутясь в грязной, коричневой воде. Утром он проснулся с ощущением, что кости у него превратились в желе. Он лениво оделся, игнорируя кошек, и они, кажется, чувствовали, что хозяин чем‑то занят: старались не попадаться ему под ноги. Спустившись, чтобы выпить чашечку кофе для поддержания духа, он попал в историю, от которой у него окончательно испортилось настроение. На лестнице он встретил Роберта Мауса.
Адвокат остановился и посмотрел ему прямо в лицо. Газетчик заметил, что его синяк под глазом приобрел желто‑банановый оттенок. Казалось, Маус хотел сказать что‑то; наконец он проговорил:
– Мистер Квиллер, вы не могли бы уделить мне часть своего драгоценного времени?
– Разумеется.
Они отправились в комнату Мауса, уютную, в староанглийском стиле, обставленную мебелью, обтянутой кожей капустно‑зеленого цвета, с большим количеством полированной меди и стали.
Адвокат усадил Квиллера в кресло, какие стояли в Национальном банке Англии.
– То, что я хочу обсудить с вами, – сказал он, – касается мистера Грэма. Я нахожу несколько затруднительным обращаться к вам по этому поводу, и вы не должны ни при каких обстоятельствах принимать мои слова за обвинение или упрек. Однако… событие привлекло мое внимание, и я думаю, что наш разговор с вами не будет лишним, так как я действительно дорожу тем, что я мог бы назвать… престижем этого заведения.
– Что же случилось? – спросил Квиллер.
Адвокат протестующе поднял руку:
– О нет, ничего такого, что могло бы быть названо, в смысле настоящего или будущего, проблемой, уверяю вас. Однако обстоятельства, о которых мне стало известно… уведомляя вас об этом, я не прошу ни отрицания, ни утверждения… Так как мой единственный интерес – поддерживать хорошие отношения…
– Хорошо, так в чем же дело? – прервал Квиллер. – Я слушаю вас.
Маус остановился, как будто считая до десяти, а затем начал медленно и осторожно:
– Мистер Грэм, которого вы знаете… думает… что его жена получила значительную финансовую помощь от вас… чтобы иметь возможность уехать. Я, повторяю, не…
Квиллер вскочил и зашагал по персидскому ковру.
– Откуда я знал, что она собирается бежать? Она хотела получить развод. Вы знаете это не хуже меня. И один из ваших юристов запросил больше, чем она может себе позволить. И если Дэн имеет что‑то ко мне, почему ему не прийти ко мне самому?
Маус понизил голос и заговорил, как бы извиняясь:
– Он боится – есть ли на это причины или нет, я не знаю, – как бы это противостояние не повлияло на рекламу в издании, которое вы представляете.
– Или – прямо говоря – он надеется, что чувство вины заставит меня напечатать его фотографию на фоне горшков на первой странице газеты? Я не первый раз сталкиваюсь с таким элементарным ходом мыслей. Стратегия дураков! Я могу разозлиться до того, что вообще не предоставлю ему бесплатной рекламы. Можете ему это передать!
Маус поднял обе руки:
– Давайте сохранять спокойствие, любой ценой. И будем помнить: единственная причина, по которой я вмешиваюсь, – это та, что мне не нужен скандал.
– Вас, кажется, ждет нечто похуже скандала, – бросил Квиллер, быстро выходя из комнаты.
Он был все еще раздражен, когда пришел в редакцию «Прибоя», чтобы взять чек и почту. Каждый день он с надеждой просматривал свою корреспонденцию, и сердце все еще начинало сильнее биться, когда звонил телефон, хотя инстинкт и подсказывал ему, что Джой больше не скажет ему ни слова.
В отделе публицистики он встретился с Райкером.
– Пойдем перекусим. У меня есть что сообщить тебе.
– Пока не забыл, – сказал редактор публицистики, – не мог бы ты посетить обед для прессы сегодня в полдень и написать пару строк для завтрашнего выпуска? Фирма представляет новый продукт.
– Какой продукт?
– Новый корм для собак.
– Для собак! И это тоже входит в круг моих обязанностей как ведущего полосы для гурманов?
– Пока что ты не отработал своего гонорара за неделю. Так что ты хотел мне сказать?
Кафе находилось в подвале, и до полудня это было самое шумное, а значит, самое подходящее для конфиденциальных бесед помещение во всем здании. Несмотря на то что сроки сдачи материала подходили к концу, наборщики обедали, журналисты завтракали вместе с представителями рекламных агентств, служащие, воспользовавшись первым перерывом, пили кофе. Бетонные стены сотрясались от работавших за стеной печатных станков; посетители кричали друг на друга; девушки, обслуживавшие клиентов за стойкой, выкрикивали заказанное; повара орали в ответ; официанты звенели тарелками, радио гремело на полную мощность, хотя его никто не слушал. Словом, создаваемый шум делал кафе отличным местом для приватных бесед, ибо для того чтобы хоть что‑то понять, уху слушающего приходилось смыкаться с губами говорящего. Таким образом, утечка информации была невозможна.
Они заказали кофе, а Райкер еще и булочку в шоколадной глазури.
– Что произошло? – крикнул он прямо в ухо Квиллеру.
– Это касается Дэна Грэма! Истории, которую он рассказал! – закричал ему в ответ Квиллер. – Я думаю, он солгал!
– Какая история?
– О том, как волосы Джой попали в колесо.
– Зачем ему было лгать?
Квиллер яростно покачал головой:
– По‑моему, с Джой что‑то случилось. Я не верю, что она сбежала.
– Но ты ведь видел машину.
– Это была машина Макса Сорэла! Пожар в ресторане!
Официантка поставила два кофе на стойку.
– Твое предчувствие… – прокричал Райкер.
– Дрянная мысль!
– Дрянное что?
– Дрянная мысль!
– Ты думаешь… – Лицо его перекосилось от боли.
– Не знаю. – Квиллер нервно дотронулся до усов. – Все возможно.
– Но где же тело?
– Может быть, в реке!
Оба принялись за кофе, шум в кафе путал мысли.
– Еще одно! – закричал Квиллер после минутного молчания. – Дэн знает о моем чеке! Семьсот пятьдесят!
– Откуда он узнал?
Квиллер пожал плечами.
– Что ты собираешься делать?
– Продолжать задавать вопросы.
Райкер покачал головой с мрачным выражением на лице.
– Не говори Рози!
– Что?
– Не говори Рози! Не надо пока!
– Хорошо.
– Расстроишь ее!
– Ладно!
Квиллер пережил обед, посвященный собачьей еде, и написал достаточно остроумную статейку в колонку Райкера, сравнивая простоту собачьей кухни с разнообразием требований кошек. Затем он отправился домой, чтобы накормить Коко и Юм‑Юм, но прежде зашел в магазин деликатесов. Он жадно разглядывал булочки с луком, куриный ливер, селедку, но сдержался и купил только голавля. Он раз и навсегда решил больше не экспериментировать с консервированной кошачьей едой.
Еще утром он оставил записку под дверью Уильяма, пригласив его на обед в новый ресторан «Вкусные окаменелости». Молодой человек, с восторгом принявший приглашение, встретил его в Большом зале.
– Давай выйдем около половины седьмого, – предложил Квиллер. – Это не слишком рано?
– Нет, нормально, – сказал Уильям. – Я потом должен зайти к матери. У вас ведь нет машины? Мы можем воспользоваться моей.
Квиллер побежал наверх, перескакивая через три ступеньки. Его охватило непонятное возбуждение, состояние растерянности было преодолено. Он был уверен, что предчувствие не подводит его. И мог продолжать расследование, обязан продолжать. Вместо того чтобы раскисать, горюя о потере Джой, он ощутил прилив бодрости. Он понял, что любит память о ней, не о миссис Джой Грэм, а о той девятнадцатилетней Джой Уитли, которая заставляла сильнее биться его сердце. И это чувство удвоило его силы. Он обязан расследовать это дело!
Кошки почувствовали его настроение и начали скакать по комнате. Прыгали с книжного шкафа на пол, на кресло, пробежали под столом, взлетели на постель – Юм‑Юм во главе, Коко так близко к ней, что они как бы образовывали единое целое. На повороте Юм‑Юм слегка притормозила, и Коко обогнал ее. Теперь она охотилась за Квиллером.
Обойдя бегущих котов, Квиллер снял туфли и ступил на весы. Он сошел с них с улыбкой удовлетворения. Был прекрасный весенний вечер, большие окна студии были приоткрыты, дул мягкий ветер. Где‑то за зданием или внутри него мужской голос пел «Лох‑Ломонд». В груди у Квиллера защемило: это была любимая песня его отца.
Он встретился с Уильямом в Большом зале; по случаю визита в ресторан Уильям был в сером спортивного кроя пальто. Длинный черный лимузин старинной модели стоял с работающим двигателем у выхода.
– Он выглядит как катафалк, – заметил Квиллер.
– Самое лучшее, что я мог взять за пятьдесят долларов, – извинился Уильям. – Я разогреваю двигатель потому, что он слегка барахлит. Открывайте дверь осторожно, чтобы она не отвалилась.
– Если заправлять эту тачку газом, ты быстро угодишь в долговую яму.
– Я ее не так уж часто использую, но она бывает очень полезна для свиданий. Хотите сесть за руль? Тогда я подержу дверь.
С таким водителем, как Квиллер, «черная красавица» неслась, отчаянно ревя, словно глушитель напрочь отсутствовал. Взглянув несколько раз в зеркало заднего вида, он решил, что его кто‑то преследует, но это было лишь заднее крыло лимузина, блестевшее на порядочном расстоянии.
Ресторан находился в части города, называемой Хламтаун, пришедшем в упадок районе, который пытались восстановить несколько предпринимателей. Бывший антикварный магазин за Цвингер‑стрит получал теперь хороший доход как ресторан, а «Вкусные окаменелости» был уставлен всяким хламом. Старые кухонные кресла и столы, все разномастные, были выкрашены в несочетаемые цвета; стены, покрытые мешковиной, украшены сокровищами с городской свалки, официантами же были набраны бездельники из баров и с улиц Хламтауна.
– Еда тут не очень хорошая, – сказал Квиллер Уильяму, – но она позволит мне написать яркую статью.
– Какая разница, если все это бесплатно? – ответил юноша.
Они сели за столик у стены под переплетением арматуры, и едва успели опуститься в кресла, как к ним приблизился официант.
– Что пожелают господа? – спросил он. – Спиртное из бара? – Он был в черном костюме, пошитом в расчете на парня раза в два выше и толще. Галстук официанта съехал на сторону, а если он иногда и брился, то не иначе как ножом для масла.
Уильям заказал пиво, а Квиллер лимон и сельтерскую воду.
– Повторите, пожалуйста.
– Пиво для джентльмена, – сказал Квиллер, – а я выпью содовой воды с соком лимона. – И повернулся к Уильяму: – Знакомые места: я довольно долго жил в доме Спенсера в этом квартале – исторический дом с привидениями.
– Правда? А вы их когда‑нибудь видели?
– Нет. Но случались всякие странные вещи, после чего трудно было сказать, кто это сделал: коты или старая леди, лишенная возможности передвигаться.
Официант вернулся с пустыми руками:
– Вам положить сахарку?
– Нет. Только лимон и содовую.
– Как успехи котов в печатании? – спросил Уильям.
– Ты никогда не поверишь, но Коко напечатал слово два дня назад. Довольно простое, но… – Квиллер поднял глаза и заметил ирландскую хитринку в глазах молодого человека. – Ты ведь, в сущности, служишь в «Мышеловке» рассыльным? – сказал Квиллер. – Что ты делал в моей квартире в среду вечером? Мои шпионы видели, как ты туда проник.
Уильям громко рассмеялся:
– Интересно, как вы все‑таки меня засекли? Я взял икры из холодильника Микки‑Мауса и отнес ее котам. Она им понравилась.
– Кому же она не понравится!
Официант принес пиво и содовую.
– Может, чего еще?
Квиллер отрицательно покачал головой и обратился к Уильяму:
– Как ты поладил с Коко и Юм‑Юм?
– Малышка сразу же убежала, а большой кот остался, и мы с ним побеседовали. Он говорит больше, чем я. Мне нравятся кошки. Их ничего не заставишь делать, если они сами не захотят.
– И ты никогда их не победишь. Ты будешь думать, что выиграл у них очко, но они в итоге окажутся впереди.
– Может, заглянете в меню? – Официант положил перед ними меню в жирных пятнах, обернутое в холст.
– Позже, – сказал Квиллер. – Как дела в художественной школе?
Уильям пожал плечами:
– Я собираюсь бросить ее. Это не для меня. Моя девушка – художница, и она захотела, чтобы я пошел туда, но… я не знаю. После военной службы я пытался поступить в колледж, но там нужно учиться . Я бы хотел, пожалуй, быть барменом или официантом в хорошем месте, где дают большие чаевые.
– Еще чего‑нибудь? – снова спросил официант, не отходивший далеко.
Квиллер отмахнулся от него. Но прежде чем отойти, тот переставил липкую солонку и перечницу и стряхнул воображаемую крошку с пластмассовой столешницы.
– Кем бы я хотел быть, – продолжал Уильям, – так это частным сыщиком. Я читаю много детективов и, думаю, достиг бы успеха.
– Мне тоже это по душе, – признался Квиллер, – я писал о крупных преступлениях в Чикаго и Нью‑Йорке.
– Да? Вы расследовали какие‑нибудь крупные дела? Это вы писали об убийстве на День святого Валентина?
– Я не так стар, сынок.
– Вы когда‑нибудь хотели быть детективом?
– Пожалуй нет. – Квиллер пригладил усы. – Но репортеру не менее присущи наблюдательность и умение задавать вопросы, вот я и задаю вопросы с тех самых пор, как переехал к вам в «Мышеловку».
– Вопросы? Какие?
– А вот такие: кто кричал в три тридцать в среду утром? Почему была закрыта дверь в мастерскую? Кто подбил Маусу глаз? Что случилось с котом Джой Грэм? Что случилось с самой Джой?
– Вы думаете, с Джой что‑нибудь случилось?
Официант прошел между столами.
– Может, теперь надумали, чего заказать?
Квиллер глубоко и с возмущением вздохнул:
– Да, принесите мне устриц, говядину по‑бургундски и маленький салат «Ницца».
Воцарилась тишина, потом:
– Повторите, пожалуйста.
– Ладно, – сказал Квиллер. – Принесите замороженный гамбургер, слегка подогрев, и немного консервированного горошка.
Уильям заказал грибной суп, мясо в горшочке с картофельным пюре и салат «Тысяча островов».
– Скажите, это правда, что вы были помолвлены с ней? – спросил он Квиллера.
– Джой? Это было много лет назад. Кто вам сказал?
Уильям принял умный вид.
– Я это выяснил сам. Она вам все еще нравится?
– Конечно. Но по‑другому.
– Она многим в «Мышеловке» нравится. Хэм Гамильтон с ума сходил по ней. Я думаю, это и было причиной того, что он уехал отсюда. Подальше от греха.
Квиллер пригладил усы и, поколебавшись, задал нужный ему вопрос:
– Ты слышал что‑нибудь или, может быть, заметил в ночь, когда она исчезла?
– Нет. Мы были заняты игрой с Розмари до десяти вечера. Затем она пошла наводить марафет, а я попытался найти Хикси, но ее нигде не было. Я посмотрел телевизор. Я слышал, как машина Дэна выезжала из гаража, но в полночь я был уже в кровати. Мне нужно было идти на урок рано в среду.
Официант принес суп.
– Не угодно ли гренок?
– Между прочим, – спросил Квиллер, – не знаешь ли ты, что означает выражение «плоский гончар»? Я слышал, как говорили такое про Дэна.
Взрыв смеха в ответ прокатился по всему ресторану.
– Вы имеете в виду гончара, работающего с плоскими формами? Вы не так уж далеки от истины. Дэн раскатывает куски глины и строит квадратные и прямоугольные изделия.
– Так, по‑твоему, он хороший гончар?
– По‑моему? Мне тут нечего сказать. Сам‑то я никакой не гончар… Это суп из моллюсков.
– Консервированный?
– Хуже! У этой похлебки такой вкус, словно варил ее я!
– Дэн говорит, что его ждут большие дела в Нью‑Йорке и в Европе.
– Да, знаю. На прошлой неделе ему пришел по почте паспорт.
– Да? Откуда ты знаешь?
– Я был в холле, когда пришла почта. Скорей всего это был паспорт. Он находился в толстом коричневом конверте, на котором стоял штамп «Паспортный отдел» или что‑то в этом роде.
Официант подал главное блюдо.
– Вы будете кетчуп?
– Нет, – сказал Квиллер, – ни в коем случае. Ни кетчупа. Ни горчицы. Ни соуса по‑чилийски.
– Если вы хотите вызвать у Микки‑Мауса нервный приступ, – заметил Уильям, – произнесите слово «кетчуп».
– Я слышал, Маус вдовец? Что случилось с его женой?
– Она подавилась. Это произошло пару лет назад. Говорят, у нее в горле застряла куриная кость. Она была намного старше Микки‑Мауса. По‑моему, ему нравятся женщины постарше. Посмотрите на Шарлот!
– Шарлот?
– Да поглядите, как он ее обхаживает! Сначала я думал, что Шарлот его мать. Макс считает, она его любовница. Хикси утверждает, что Микки‑Маус незаконный сын Шарлот и этого старого чудака, который основал «Райские уголки». – Уильям прямо взвизгнул от удовольствия.
– Я слышал, Максу трудно сейчас приходится с его «Телячьими нежностями».
– Очень плохо. У меня тоже на этот счет есть соображения.
– А именно?
– Он большой любитель миленьких женщин. А игру ведет не всегда по правилам.
– Думаешь, ревнивый муж?
– Это только догадка. Ну почему бы нам с вами не открыть детективное бюро? На это не надо много средств… Посмотрите! Вот опять идет профессор Мориарти.
Подошел официант:
– Может, еще масла?
На какое‑то время Квиллер занялся пережевыванием гамбургера, зажаренного до состояния колеса со стальными спицами. А Уильям удовлетворял свой юношеский аппетит.
– Я собираюсь встать завтра в шесть утра, – заметил он, – и пойти с Микки‑Маусом на фермерский рынок.
– Я бы, пожалуй, тоже пошел с вами, – сказал Квиллер. – Это может дать материал для статьи.
– Вы там никогда не были? Великолепно. Встречаемся в кухне в шесть тридцать. Хотите, я позвоню вам?
– Спасибо. У меня есть будильник. Даже три, учитывая котов.
Уильям заказал на десерт пирожное с сыром и клубникой.
– Самый лучший клей для обоев, который я когда‑либо ел, – резюмировал он.
Квиллер попросил принести черный кофе, который ему налили в чашку с устоявшимся запахом стирального порошка.
– Между прочим, – сказал он, – ты когда‑нибудь видел, как Джой работала на гончарном круге?
Его гость с набитым ртом кивнул в подтверждение.
– На каком круге она работала?
– На том, который вращают ногой. А что?
– На электрическом никогда?
– Нет, в работе, когда дело касалось керамики, она всегда выбирала самый трудный путь. Не спрашивайте меня почему. Я знаю, она ваш друг, но иногда она совершает глупые поступки.
– Она всегда была такая.
– Знаете, что я подслушал за обедом в прошлый понедельник? Она говорила с «сиамскими близнецами»…
– Братьями Пенниманами?
Уильям утвердительно кивнул:
– Она пыталась продать им какие‑то старые бумаги, которые нашла в мастерской. За пять тысяч долларов.
– Джой шутила, – сказал Квиллер неуверенно.
Они ушли из «Вкусных окаменелостей» сразу после того, как официант произнес настойчиво: «Вам нужна зубочистка?»
Квиллер поехал домой на автобусе. Уильям решил навестить свою мать.
– Сегодня ее день рождения, – объяснил он. – Я купил ей дешевой парфюмерии. Ей все равно что дарить: обругает, что ни принеси. Так зачем стараться?
В Большом зале «Мышеловки» Дэн продолжал готовить выставку, перетаскивая массивные столы и скамьи в нужные места. Он мурлыкал под нос «Лох‑Ломонд».
Квиллер забыл о своем утреннем раздражении на жаждущего рекламы керамиста.
– Давайте я помогу вам, – предложил он.
Дэн посмотрел на Квиллера:
– Извините, если я сказал что‑нибудь не то, – залебезил он. – Я не знал, что Маус все разболтает.
– Не стоит извинений.
– Это ваши деньги. И ваше дело, как их использовать.
– Право, не о чем говорить.
– Я получил сегодня открытку, – сказал Дэн. – Из Цинциннати.
Квиллер дважды сглотнул, прежде чем ответить.
– От вашей жены? Как она поживает? – Он пытался говорить небрежно. – Она вернется к вечеринке с шампанским?
– Думаю, нет. Она просит меня отправить ей в Майами кое‑какие летние вещи.
– Майами!
– Да. Очевидно, она собирается немного поваляться на солнце, прежде чем вернуться домой. Это ей полезно. У нее будет дополнительный шанс все обдумать.
– Вы ничего плохого не подозреваете?
Дэн почесал затылок:
– И жена, и муж должны сохранять свою индивидуальность, особенно когда они художники. У нее пройдет это неопределенное чувство, и она вернется – такая же, как всегда. У всех нас случаются взрывы, в семье тоже. – Он улыбнулся своей кривой улыбкой, так похожей на улыбку Джой, что Квиллер содрогнулся. Она была слишком неестественна, эта улыбка.
– Странно, – продолжал Дэн. – Я ругал ее все время за то, что волосы лежат по всей мастерской – не кота, так ее, длинные такие, они попадают в глину и везде. Но знаете, вот ее нет, и я скучаю по этим волосам. Вы были женаты?
– Да, попробовал однажды.
– Почему бы нам не выпить вместе сегодня вечером? Приходите ко мне наверх.
– Спасибо, приду.
– Я мог бы показать вам выставку до того, как ее увидят все остальные. У меня такие вещички там, что у всех челюсть отвалится. Когда вы увидите вашего художественного критика, намекните ему… вы понимаете, что я имею в виду.
Квиллер поднялся в номер шесть, потирая усы. Коты были настороже и ждали его.
– Что ты думаешь о таком развитии событий, Коко? – спросил он. – Она уехала в Майами.
– Йау! – ответил Коко, как показалось Квиллеру, довольно двусмысленно.
– Она не любит Флориду! Она нам так сказала, не правда ли? И у нее всегда была аллергия на солнце.
А потом Квиллеру пришла в голову другая мысль. Может быть, его деньги позволили ей уехать на каникулы с этим продуктовым дистрибьютором – Фиш, Хэм или как его еще. В солнечный штат! Очередной раз Квиллер почувствовал себя одураченным.

Десять

Когда будильник зазвонил в субботу утром, было еще темно и прохладно, и Квиллер засомневался, выполнять ли свое обещание пойти на фермерский рынок или забыть о нем и снова заснуть. Но любопытство репортера, интерес к незнакомой ситуации убедили его встать.
Он принял душ и поспешно оделся, нарезал мясо для котов, которые все еще спали в большом кресле, растянувшись и всем своим видом будто говоря: «Не буди нас».
В половине седьмого Квиллер спустился на кухню, где Роберт Маус разбивал яйца над большой миской.
– Надеюсь, вы не против, – сказал Квиллер, – если я поеду с вами на фермерский рынок?
– Очень хорошо, – сказал адвокат. – Пожалуйста, налейте себе сока и кофе. Я готовлю… омлет.
– Где Уильям?
Маус глубоко вздохнул, прежде чем ответить:
– Я должен сказать с некоторой долей сожаления: для Уильяма дело чести – опаздывать на мероприятия любого рода.
Он вылил взбитые яйца на сковородку для омлета, потряс их с силой, помешал вилкой, затем свернул шипящее желтое творение, кинул на теплую тарелку, посыпал перцем и смазал маслом.
Это был самый вкусный омлет, который Квиллер когда‑либо пробовал. С каждым мягким, нежным куском Квиллер вспоминал сухую, коричневую массу, которую ему предлагали не только во второсортных ресторанах. Маус приготовил еще одну порцию для себя и сел за стол.
– Мне очень жаль, что наш друг Уильям пропускает такой прекрасный завтрак, – сказал Квиллер. – Может, он проспал? Я постучу ему в дверь.
Он подошел к комнате Уильяма в конце коридора, ведущего от кухни, и постучал раз, другой, потом сильнее, но так и не получил ответа. Он осторожно повернул ручку и открыл дверь на дюйм или два.
– Уильям! – позвал он. – Уже больше шести тридцати! – Изнутри не доносилось ни звука. Он заглянул внутрь. Встроенная кровать была пуста, и покрывало аккуратно заправлено под матрас.
Квиллер осмотрел комнату. Дверь в ванную была открыта. Он попробовал открыть другую дверь, она вела в маленькую грязную кладовку. Вся комната пребывала в легком беспорядке, одежда и журналы были разбросаны как попало.
Он вернулся на кухню.
– Там его нет. Кровать не смята, будто на ней и не спали, будильник не заведен. Вчера Уильям ужинал со мной во «Вкусных окаменелостях». Потом он собирался навестить свою матушку. Можно ли предположить, что он остался там на ночь?
– Судя по тому, что я знаю о его взаимоотношениях с матерью, – сказал Маус, – мне кажется гораздо более вероятным, что он провел ночь с молодой леди, с которой помолвлен. Я бы советовал вам обуть ботинки, мистер Квиллер. На рынке неописуемая грязь, состоящая из вялых капустных листьев, раздавленных помидоров, винограда и неопределенного вида жижи, которая связывает все это в скользкую, черную смесь.
Они отправились на рынок в старом «мерседесе» адвоката, и когда объезжали вокруг дома, Квиллеру показалось, будто огромные крылья лимузина Уильяма мелькнули в открытых дверях гаража.
– Машина Уильяма вроде бы здесь, – заметил он. – Если он не вернулся прошлой ночью, как его машина могла попасть обратно в гараж?
– Пути молодых, – вздохнул Маус, – неисповедимы. Я прекратил всякие попытки понять их поведение.
Грязь действительно была такой, как сказал Маус. Черная жижа наполняла доверху канавы и выплескивалась на прохожую часть открытого рынка, фермеры торговали прямо со своих грузовиков, загнанных под расположенные несколькими блоками навесы. Бедные и богатые толкались в рядах, неся сумки для покупок, толкая детские коляски, нагруженные горшками с геранью, везя за собой красные тележки, наполненные товаром, или маневрируя хромированными плетенками на колесах, пробиваясь через толпы народа.
Рай для карманников, подумал Квиллер.
Там были женщины в бигуди, дети верхом на спине у родителей, выделяющиеся из толпы старики в пальто с вельветовым воротником, индийские девушки в твидовых пиджаках поверх полупрозрачных сари, подростки в наушниках, домашние хозяйки из пригорода, забавно закутанные в меха; но наиболее впечатляющим казалось другое. Квиллеру никогда прежде не доводилось видеть одновременно такого количества невероятно толстых женщин.
Маус шел мимо гор ревеня и акров свежих яиц, мимо огромных кувшинов с медом, целых туш свиней, букетов зелени, подушек, наполненных пухом, моркови, огромной, как бейсбольная бита, белых голубей в клетках и квашеной капусты лилового цвета. Утро было прохладным, продавцы переступали с ноги на ногу и грели руки над кострами, в которых горел кокс в масляных бидонах. Дым смешивался с запахами яблок, домашнего скота, сирени и рыночной грязи. Квиллер заметил слепого с белой собакой, стоявшего около букетов сирени: он вдыхал аромат и улыбался. Маус накупил грибов, побегов папоротника, флоридской кукурузы, калифорнийской клубники. Журналист изумился, услышав, как он торгуется, сбивая цену на турнепс.
– Ну как же можно, дорогая моя, если вы продаете дюжину за три доллара, просить тридцать центов за штуку, – говорил тот, кто обычно сервировал свой стол десятидолларовыми бутылками вина и моллюсками в желе.
На одном из прилавков Маус выбрал тушку кролика, и Квиллер отвернулся, пока фермер заворачивал красный застывший трупик в лист газеты, а пушистые родственники убитого глядели на него с упреком.
– Миссис Мэрон, должен признаться, готовит прекрасное жаркое из кролика, – объяснил Маус. – Что и произойдет в это воскресенье, пока я буду за городом на Съезде гурманов. Мне там предстоит быть организатором торжественной части.
С открытого рынка они попали в крытый, занимавший огромное пространство с сотнями прилавков под одной крышей, пол под которыми был усыпан опилками. Торговцы во все горло нахваливали соленые желудки со специями, тесто, шоколадные торты, гипсовые фигурки святых, перепелиные яйца, колдовские зелья, консервированные виноградные листья, осьминогов и приятно пахнущее средство для мытья пола, которое наверняка приносило удачу. Никелированный аппарат выжимал масло из арахисовых орехов. Проигрыватель в лавке пластинок играл гаремную музыку. Маус купил улиток и семян датской горчицы.
На секунду Квиллер прикрыл глаза и попытался проанализировать опьяняющую смесь запахов: свежемолотого кофе, крепкого сыра, сосисок с петрушкой, аниса, сушеной трески, ладана. Его ноздрей достиг запах дешевого одеколона. Открыв глаза, он увидел цыганку, смотревшую на него из‑за ближайшего прилавка.
Она улыбнулась, и он подмигнул ей. У нее была улыбка Джой, ее миниатюрная фигурка, ее длинные волосы – только лицо столетней старухи. Одежда на ней была замаслена, а волосы выглядели так, будто их никогда не мыли.
– Рассказать тебе о твоей судьбе? – спросила она.
Завороженный этой грубой карикатурой, Квиллер согласился.
– Садись.
Он сел на перевернутый бочонок из‑под пива, женщина примостилась напротив, перетасовывая в руках колоду грязных карт.
– Сколько? – спросил он.
– Доллар. Один доллар, да?
Она выложила карты крестом и принялась изучать их.
– Я вижу воду. Ты собираешься в путешествие… морем… скоро, да?
– Пожалуй, нет, – сказал Квиллер. – Что вы еще видите?
– Кто‑то болен, ты получаешь письмо… Вижу деньги. Много денег. Тебе это нравится.
– А кому же это не понравится?
– Маленький мальчик… Твой сын? Станет большой человек. Известный доктор.
– Где моя первая любовь? Можешь мне это сказать?
– Хм… Она далеко… счастлива… много детей.
– Вы феноменальны, вы гений, – пробурчал Квиллер. – Еще что‑нибудь?
– Я вижу воду… много воды. Тебе это не нравится. Все промокшие.
Выйдя из цыганской будки, Квиллер наткнулся на Мауса.
– Нужно укреплять крышу, – сказал тот. – Кажется, намечается новый библейский потоп. – Маус отряхнулся, как будто к нему пристали блохи.
Когда они внесли свои покупки на кухню, миссис Мэрон сказала Квиллеру:
– Звонил человек из газеты. Просил вас перезвонить. Мистер Пайпер. Арч Пайпер.
– Где ты был? – спросил Арчи Райкер. – Что, дома не ночевал?
– Я был на фермерском рынке, собирал материал для колонки. Я тебе нужен?
– Мог бы ты мне помочь, Квилл? Съезди на озеро Ретлснейк, там нужен судья на соревнованиях.
– Красотки в бикини?
– Нет. Конкурс кондитеров штата. Спонсором выступает хлебная фабрика Джона Стюарта. Они широко рекламируют себя, и мы пообещали послать одного из наших судей.
– Почему этим не занимается редактор колонки «Что мы едим»? – возразил Квиллер.
– Она в больнице.
– После того, как съела то, что сама приготовила?
– Квилл, ты сегодня не в духе. Что‑то не в порядке?
– Сказать по правде, Арчи, я бы хотел в воскресенье побыть дома. Может, удастся узнать что‑то о Джой. Сегодня вечером ее муж пригласил меня на рюмочку‑другую. Я не хочу говорить об этом по телефону, но ты знаешь, о чем шел разговор в кафе.
– Знаю, Квилл. Но мы в безвыходном положении. Ты мог бы взять свободный день на следующей неделе.
– А разве этим не может заняться женский отдел?
– У них много работы с весенними свадьбами. Ты мог бы хорошо провести время. Возьми машину в редакции и отправляйся сразу после ланча. Сможешь хорошо пообедать в гостинице «Ретлснейк». Они славятся своей кухней. А завтра вечером вернешься назад.
– Они славятся отвратной кухней, – возразил Квиллер, – и вообще, как я могу получать удовольствие от обеда и одновременно соблюдать диету? Как я могу судить соревнование по изготовлению тортов, сбрасывая вес?
– Ты что‑нибудь придумаешь. Ты старый профессионал, – польстил ему Райкер.
– Я предлагаю компромисс, – сказал Квиллер после секундного колебания. – Я поеду на озеро при условии, что в понедельник ты пришлешь ко мне Одда Банзена сделать несколько фотографий в гончарной мастерской.
– А это стоит того? По‑моему, все эти кувшины – как один.
– Может быть, и не получится сенсационной статьи, но мне нужен повод, чтобы проникнуть в мастерскую и пошнырять там хорошенько. – Квиллер пригладил усы. – У нас еще одно загадочное исчезновение, Арчи. На этот раз исчез слуга.
Райкер помолчал, взвешивая услышанное.
– Хорошо, я сделаю запрос на фотографа, но не могу гарантировать, что это будет Банзен.
– Я не хочу никого другого. Это должен быть именно он.
В полдень, когда Квиллер сошел вниз, на ланч, он справился об Уильяме.
Хикси, занятая пережевыванием, отрицательно покачала головой.
Дэн сказал:
– Ничего не известно.
Розмари заметила, что пропускать рыночный день для него нехарактерно.
Миссис Мэрон добавила:
– Он должен был сегодня натирать воском пол.
Шарлот Руп была поглощена кроссвордом и ничего не сказала.
Миссис Мэрон подала жареные бобы с черным хлебом и остатками ветчины. Дэн поглядел на еду с неудовольствием.
– Что будет на обед? – спросил он.
– Прекрасные жареные цыплята с диким рисом.
– Снова цыплята? Мы же только в понедельник их ели.
– И пирог с кокосовыми орехами.
– Я не люблю кокосовые орехи. Они застревают у меня в зубах, – сказал Дэн, сооружая бутерброд из черного хлеба и ветчины.
– А завтра великолепное рагу из кролика, – добавила экономка.
– Эх!
– Миссис Мэрон, – прервал Квиллер, – ваши запеченные бобы прекрасны.
Она с благодарностью посмотрела на него:
– Это потому, что я использую старую сковороду. Мистер Маус говорит, что ей сорок лет. Она была изготовлена в этой мастерской и подписана на дне – «X. М. X.».
– Ее, должно быть, изготовили в то самое время, когда убили скульптора, – заметил Квиллер.
– Это был несчастный случай. Он утонул, – поправила его мисс Руп, подняв на мгновение голову от кроссворда.
– На самом деле никто не верит в это, – сказала Хикси и прочитала мелодичным голосом:

Молодой скульптор Морт Мэлен
Влюбился в красавицу Элен,
Но боги его невзлюбили
И в ближайшем пруду потопили.

Мисс Руп подняла подбородок:
– Это безнравственно, мисс Райс.
– А кому какое дело? – отпарировала Хикси. – Они все равно все умерли.
– Мистеру Маусу это бы не понравилось, будь он здесь.
– Но его нет. Он сейчас на полпути к Майами.
– Майами? – удивился Квиллер.
Миссис Мэрон принесла ему еще ветчины, от которой он с сожалением отказался, хотя и взял несколько кусочков для своих маленьких друзей.
– Между прочим, – сказал он ей, – я собираюсь за город на всю ночь. Не будете ли вы так любезны покормить котов завтра утром?
– Я не очень разбираюсь в котах, – сказала она. – Для них нужно сделать что‑нибудь особенное?
– Нет, всего лишь покрошить им мяса и дать свежей воды. И постарайтесь, чтобы они не выскочили из комнаты. – Он обратился к сидящим за столом: – Мне дали задание в редакции поехать на озеро Ретлснейк. Дэн, мне придется отклонить ваше предложение. Однако надеюсь появиться завтра у вас в мастерской с фотографом из нашей газеты.
Дэн кивнул в знак согласия.
Мягкий голос слева произнес:
– Вам нужна компания? Я буду рада поехать с вами. Мы можем воспользоваться моей машиной. – Журналист повернулся и посмотрел в глаза Розмари Уайтинг – задумчивой, тихой Розмари, которая принесла его котам клубок шерсти для игры. В ее глазах было выражение, которое он не сразу понял. Он не знал, что она так привлекательна: глаза эти светились здоровьем, кожа цвета взбитых сливок и пушистые волосы делали ее весьма своеобычной.
Поколебавшись, пожалуй чересчур долго, он поспешно сказал:
– Конечно! Я буду вам благодарен за компанию. Если мы выедем после ланча, у нас будет достаточно времени на поездку и на обед в гостинице. Я должен выступить в качестве судьи на конкурсе, но это произойдет только завтра после обеда, и, таким образом, мы сможем поспать до полудня, а потом перехватим что‑нибудь по пути домой.
Мисс Руп продолжала решать кроссворд; ее губы были сжаты в одну, и весьма тонкую, линию.

Одиннадцать

Коко не хотел, чтобы я ехал, – сказал Квиллер Розмари, когда они отъезжали от «Мышеловки» в ее маленьком темно‑голубом автомобиле. – Как только я стал собираться, он начал проявлять недовольство.
Он посмотрел на свою компаньонку. Тогда, в «Мышеловке», ему показалось, что ей около тридцати, но при свете дня он поднял отметку до сорока с небольшим.
– Вы великолепно выглядите, – сказал он. – Эта мука, которую вы сыплете во все, очевидно, помогает вам. Сколько уже существует ваш магазин здоровой пищи?
– Два года, – сказала она. – После смерти мужа я продала дом и переехала из центра, вложив деньги в бизнес.
– У вас есть дети?
– Два сына. Они оба врачи.
Квиллер еще раз с удивлением посмотрел на нее и прикинул: сорок пять? пятьдесят?
– Скажите мне, – сказала Розмари, – что привело вас в «Мышеловку»?
Он рассказал ей про «Колонку гурмана», о приглашении на вечеринку, организованную Робертом Маусом для любителей поесть, и о внезапной встрече с Джой, своей старинной подружкой.
– Я полагаю, это было серьезно?
– Вы чрезвычайно проницательны. Джой и я собирались одно время пожениться, это было много лет назад. – Он нажал на тормоза. – Извините, – сказал он. – Вы видели эту машину? Она ехала спокойно и, как только выехала на шоссе, погнала как бешеная.
– Вы не думаете, что я поступила слишком смело, напросившись на это путешествие, мистер Квиллер?
– Совсем нет. Я в восторге. Жалко, что я не подумал об этом раньше вас. И пожалуйста, зовите меня Квилл. Я тоже не буду звать вас миссис Уайтинг весь сегодняшний день.
– У меня была причина навязаться вам. Я хочу кое‑что обсудить с вами, но не сейчас – я хочу насладиться пейзажем.
Пока они проезжали по сельской местности, Розмари замечала по дороге каждую мельницу, каждый сарай для кукурузы, стадо скота, каменный амбар, изгородь из рельсов, даже всякую выбоину в дорожном покрытии. У нее был приятный голос, и Квиллера расслабляло общение с ней. К тому времени, когда они прибыли в гостиницу «Ретлснейк», он совсем успокоился. Она заметила, что было бы неплохо, если бы их комнаты оказались рядом. Они хорошо проведут время, подумал он. Гостиница была старым, облупленным зданием, которое следовало бы сжечь еще полвека назад. По берегам в озеро свисали ивы, а по его гладкой поверхности плавали каноэ. До обеда Квиллер взял напрокат плоскодонку и прокатил Розмари по озеру – до противоположного берега и обратно. Во время коктейля они танцевали – что‑то вроде тустепа. Квиллер придумал этот бессмертный безымянный танец лет двадцать пять назад и не собирался учиться новым.
– По случаю праздника я отменяю на сегодня диету, – сказал он.
Хотя гостиница и не была знаменита своей кухней, ее никто не превзошел по количеству блюд. На столах было расставлено тридцать различных видов закусок, заправленных одним и тем же острейшим соусом. В меню было десять бифштексов – исключительно рубленые, дорогие и безвкусные. Коктейль подавался в двухпинтовых пивных кружках. Он был густ, как желе. Булочки, бисквиты и пирожные были поданы к столу в разогревателях, которые имели температуру льда. К жареной картошке прилипла фольга, кое‑где она даже проникла внутрь. Спаржа по вкусу не отличалась от брюссельской капусты, шпинат отдавал несвежим кухонным полотенцем. Миски для салата – гигантские, двенадцати дюймов в диаметре, прогорклые от ветхости – были наполнены пожухлыми листьями сельдерея и ломтиками парниковых помидоров. Но апофеозом вечера был буфет с двадцатью семью тортами, сделанными из полуфабриката.
Все это было настолько удивительно, что ни Квиллер, ни Розмари даже и не подумали бы жаловаться.
Сидя за чашкой того, что в гостинице «Ретлснейк» называлось кофе, Розмари начала разговор.
– Я хотела бы поговорить с вами об Уильяме, – сказала она, – мы с ним добрые друзья. Старая леди в качестве друга и наставника не повредит молодому человеку, не правда ли? Ведь матери он может сказать далеко не все.
Квиллер кивнул.
– Уильям очень славный. И я уверена, что рано или поздно он найдет себя. Я знаю, он высоко ценит вас, потому и говорю вам это… Я беспокоюсь за него. Почему его нигде нет?
Квиллер потрепал усы:
– А почему вы встревожились?
– Он вернулся вчера в одиннадцать, после того как побывал у матери, зашел ко мне и кое‑что сказал.
– Что же он вам сказал?
– Он очень любопытен…
– Я это знаю.
– Он проанализировал недавние события в «Мышеловке». Он считает, что за этим что‑то кроется.
– Он заметил что‑нибудь особенное?
– У него есть что‑то на Дэна Грэма, и он собирался это расследовать. Вообразил себя детективом. Вы знаете, он запоем читает всякие криминальные истории. Я посоветовала ему не вмешиваться в чужие дела.
– Вы не знаете, что конкретно он имел в виду?
– Нет, сказал только, что собирается зайти к Дэну вечером и раздавить с ним бутылочку: думал, ему удастся узнать что‑то важное.
– И он пошел?
– Да, насколько я знаю. А сегодня утром…
– Уильяма нет, – докончил Квиллер. – Я заходил к нему, постель была не смята, Уильям дома не ночевал, я в этом уверен.
– А его машина стоит в гараже… Не знаю… Кажется, никто этим больше не обеспокоен. Мистер Маус говорит, что у него случаются «порывы». Миссис Мэрон – что на него нельзя положиться. А что вы об этом думаете, Квилл?
– Если его не будет дома, когда мы вернемся, надо будет навести справки. Вы знаете, как связаться с его матерью?
– Ее телефон есть в телефонной книге, я полагаю. У него есть еще невеста, или как это теперь называется?
– Может, он уехал куда‑нибудь с ней? Вы знаете, кто она и как ее найти?
Розмари отрицательно покачала головой, и они оба замолчали. Потом Квиллер сказал:
– Я и сам немного обеспокоен. По поводу Джой Грэм. Ее интересовал этот бакалейщик? Могла она поехать в Майами вместе с ним?
– Мистер Гамильтон? Нет, не думаю. Ведь открывается ее выставка, а она так предана своему делу.
– Дэн сказал, что получил от нее открытку. Она просит прислать летнюю одежду. Но она как‑то сказала мне, что ненавидит Флориду. И я не знаю, кому верить. Как вы оцениваете ее мужа, Розмари?
– Извините, мне никогда не нравился этот человек. И я думаю, всем остальным тоже. Вы заметили: за столом замолкает разговор, как только Дэн открывает рот?
– Вы знаете, что происходит с рестораном Макса? – спросил Квиллер. – Это началось после того, как Грэмы поселились в «Мышеловке»?
– По‑моему, да.
– Как вы думаете, может быть, в этом замешан Дэн? Он ревнивец?
– Я не думаю, чтобы между Джой и Максом было что‑нибудь серьезное. Они слишком откровенно проявляют свои дружеские отношения на людях. Если бы между ними что‑нибудь было, они бы, наверное, старательно избегали друг друга за табльдотом. Кроме того, я думаю, Макс очень осторожен, не станет заводить роман. Он никогда не здоровается за руку даже с мужчинами. – Она захихикала: – Уильям говорит, что Макс из тех, кто сушит зубную щетку феном для волос.
Квиллер раскуривал трубку, Розмари потихоньку попивала из своей кофейной чашки. Потом она сказала:
– Вы думали когда‑нибудь, что мистер Маус – одинокий и несчастный мужчина?
– Не знаю, с чего бы ему быть таким, – сказал Квиллер. – У него ведь есть французские ножи и плита с восьмью конфорками.
– Вы все шутите, – насупилась она. – Жена у него умерла, как вы знаете, а сердце его не лежит к профессии юриста: ему бы завести свой ресторан. Во вторник я приехала домой поздно и увидела свет в кухне. И решила выяснить, что там такое. Там был мистер Маус, он сидел за столом, сжав голову руками. На глазу он держал кусочек сырого мяса.
– Кусочек его любимого филе, конечно.
– Ну нет, я не продолжаю.
– Пожалуйста, извините меня.
– Он сказал, что сидел на скамейке возле реки и поскользнулся на пирсе, когда уходил. Это ведь довольно грустно – сидеть у реки одному, а?
– Мне он дал другое объяснение, – сказал Квиллер. – Хотите потанцевать? Я тоже грустный, одинокий, несчастный мужчина.
Они танцевали медленно и были задумчивы. Квиллер хотел было предложить прогуляться при лунном свете, как вдруг почувствовал полное изнеможение. Он встал на рассвете, ходил по рынку, потом это длинное путешествие на машине, гребля (он не брался за весла лет пятнадцать), а потом танцы и обильный ужин…
– Вы устали? – спросила Розмари. – У вас был длинный день. Почему бы нам не пойти наверх?
Квиллер с благодарностью согласился.
– Хотите, я помассирую вам шею и плечи? – предложила она. – После массажа вы будете хорошо спать. Но сначала примите горячую ванну, чтобы не болели мышцы от гребли.
Она наполнила для него ванну, подкрасив воду минеральными солями в салатный цвет. И после того, как он пролежал предписанные двадцать минут, достала бутылочку с кремом, слегка пахнущим огурцом.
Успокаивающий массаж, душистый крем, Розмари, бормочущая что‑то, из чего он слышал только половину, усыпили его. Он чувствовал… Он хотел сказать… Но он так расслабился… уже почти заснул… может быть, завтра…
Был полдень, когда Квиллер проснулся и узнал, что Розмари на ногах уже с семи и успела обойти вокруг озера. Они быстро позавтракали и отправились в зал, чтобы принять участие в судействе, но оказалось, что план был изменен. Конкурс закончился до полудня, так было удобно телевизионщикам. Квиллера все‑таки провели через зал и познакомили с победителями, светящимися от счастья.
Он поздравил старушку, приготовившую миндальный торт со взбитыми сливками, молодую подвижную даму – автора торта с бразильскими орехами и карамелями, изящного молодого человека, очень гордого своим шоколадным тортом со взбитыми сливками. И наконец, победителя в классе юниоров. Это была миниатюрная девушка с длинными прямыми волосами и задумчивой улыбкой. Она приготовила пирог по собственному сложному рецепту. Квиллер смотрел на нагромождение шоколада, алтея, орешков, клубники и кусочков кокосовых орехов – банановый пирог, пирог его юности. Он смотрел на девушку и видел Джой.
– Давайте уйдем отсюда, – прошептал он Розмари. – У меня галлюцинации.
Они уехали домой поздно вечером, оба расслабленные и довольные. И была уже полночь, когда они вошли в Большой зал «Мышеловки».
– Когда я смогу снова пригласить вас? – спросил он Розмари. – Как насчет вечера во вторник?
– Я бы с удовольствием, – сказала она, – но мне нужно быть на концерте. Один из моих внуков играет на скрипке.
– У вас есть внук?
– У меня их трое.
– Я не могу поверить, что вы уже бабушка! Этот скрипач, должно быть, юный гений.
– Ему двенадцать, – сказала Розмари, когда они поднимались по лестнице. – Еще двое учатся в колледже.
Квиллер посмотрел на трижды бабушку с восхищением.
– Дайте мне ваших пшеничных зернышек, – попросил он. Она приятно улыбнулась, довольная собой. И Квиллер опустил чемодан и поцеловал ее.
В этот момент они услышали крик. Миссис Мэрон в слезах выбежала из коридора, ведущего на кухню.
Розмари подбежала к ней и обняла:
– Что такое, миссис Мэрон? Что случилось?
– О ужас! Ужас! – рыдала экономка. – Не знаю, как и сказать вам.
Квиллер устремился вниз по лестнице.
– Это Уильям? Что случилось?
Миссис Мэрон в испуге взглянула на него и снова принялась плакать.
– Кошки! – вскричала она. – Они заболели.
– Что?!  – Квиллер побежал вверх через три ступеньки, но тут же остановился. – Где они?
Миссис Мэрон застонала:
– Они… Их забрали.
– Куда? – спросил он. – К ветеринару? К какому? В лечебницу?
Она отрицательно покачала головой. И закрыла лицо руками.
– Я позвонила… Я позвонила в… В санитарный отдел. Их усыпили!
– Усыпили! Не может быть! Обоих? С ними все было в порядке. Что случилось?
Экономка была слишком потрясена, она могла только стонать.
– Их отравили? Их, должно быть, отравили! Кто к ним заходил? – Он взял миссис Мэрон за плечо и потряс. – Кто входил в мою комнату? Чем вы их кормили?
Она только трясла головой из стороны в сторону.
– Боже мой! – сказал Квиллер. – Если их отравили, я убью того, кто это сделал.

Двенадцать

Квиллер мерил шагами комнату. Розмари предложила посидеть с ним, но он отослал ее.
– Боже мой! Санитарный отдел! – воскликнул он. – Никакого шанса, я даже не смогу похоронить их с подобающими почестями. – Он остановился, поняв, что говорит со стенами. Он привык к своим слушателям. Они были так внимательны, такие прекрасные компаньоны, всегда готовые приободрить, развлечь или утешить – в зависимости от его состояния, которое они чувствовали безошибочно. И вот их нет. Он не мог с этим примириться.
– Санитарный отдел! – произнес он снова со стоном.
Он теперь припомнил, что Коко не хотел, чтобы он уезжал. Может быть, он предчувствовал опасность. Эта мысль усугубила горе Квиллера. Его кулаки сжались, на лбу выступил пот. Он был готов убить того, кто повинен в смерти этих чистых созданий. Но кто виноват? И как он сможет что‑либо доказать? Не имея в распоряжении тел, он не мог доказать наличие яда. И кто заходил в его комнату? Кто? Кроме миссис Мэрон, на уикенд в доме оставались Макс Сорэл, Шарлот Руп, Хикси и Дэн Грэм. И, может быть, Уильям, если он вернулся.
Квиллер поднял пустую тарелку от кошачьей еды и понюхал ее. Потом отпил из миски и выплюнул. Никакого необычного запаха или вкуса он не почувствовал. Вдруг он услышал, как кто‑то поднимается по лестнице. Это, наверное, Маус, возвратившийся из Майами, где он провел воскресенье.
Квиллер распахнул дверь и вышел в холл, чтобы встретиться с хозяином «Мышеловки». Но это оказался не Маус, а Макс Сорэл.
– Что с вами? – сказал Сорэл. – На вас лица нет.
– Вы слышали, что случилось с моими котами? – простонал Квиллер. – Я уезжал на ночь, а они заболели, и их умертвили. По меньшей мере так мне объяснили их отсутствие.
– Ужасно! Я знаю, как вы относились к ним.
– Я вам одно скажу! Я не удовлетворен объяснением. Думаю, их отравили! И кто бы ни сделал это, он еще пожалеет.
Сорэл покачал головой:
– Я не знаю, мне кажется, на этом доме лежит проклятие. Сначала экономка, потом я, а теперь вот…
– Что вы имеете в виду? Что случилось с экономкой? – спросил Квиллер.
– Трагедия. Здесь произошла трагедия! Ее маленький внук приехал к ней и упал в реку. Провалился между досками в пирсе, так полагают. Послушайте, Квиллер, вам надо выпить. Немного виски?
– Нет, спасибо, – сказал устало Квиллер, – попытаюсь справиться своими силами.
Он вернулся в номер шесть, где его встретила пустота. Нужно переезжать. Он уедет завтра утром в любую гостиницу. Он отметил вещи, которые ему больше не будут нужны: шлейка и поводок, висевшие на спинке кресла; голубая подушка; щетка, которую он принес и забыл пустить в дело; кошачий ящик с гравием, аккуратно прибранным в одном углу, в ванной. Они были так чистоплотны. Глаза Квиллера увлажнились.
Зная, что ему не заснуть, он сел за машинку, чтобы написать статью – реквием по своим потерянным друзьям. Так он меньше будет чувствовать боль. Теперь самое время рассказать людям о выдающихся способностях Коко. Он разгадал три загадочных убийства. Он был, возможно, единственным котом в Штатах, у которого была визитная карточка, подписанная шефом полиции. Квиллер опустил руки на клавиатуру, он раздумывал о том, с чего начать; его мозг заполонил океан слов, но ни одно из них не подходило; и вдруг его глаза упали на лист бумаги в пишущей машинке. Там были напечатаны три буквы: «СВН».
Журналист почувствовал холодок у корней усов. Свинина! Отравленная свинина!
Вдруг он услышал отдаленный плач. Он прислушался. Плакал ребенок. Он подумал об утонувшем мальчике и вздрогнул. Плач послышался снова, громче, и в темноте за окном появилась чья‑то бледная тень. Квиллер протер глаза и уставился на нее в недоумении. По окну поскребли.
– Коко! – закричал он, поднимая оконную раму.
Коко спрыгнул на стол, Юм‑Юм за ним. Оба моргали от света лампы. Они не поприветствовали его, а спрыгнули на пол и устремились на кухню к своей тарелке и начали жадно лакать воду из миски.
– Бедняжки! Как вы изголодались! – воскликнул Квиллер. – Сколько вы там были?.. Санитарный отдел! Что такое с этой женщиной? У нее галлюцинации! – Он поспешил открыть банку с красной рыбой и смотрел, как коты пожирают ее. Тут не было никакого мужского этикета или внимательности женщины к мужчине: Юм‑Юм боролась за свою долю.
Квиллер опустился в кресло, чувствуя неимоверную усталость. Кошки наелись, умылись и вместе забрались к нему на колени, чего никогда прежде не делали. Лапы и хвосты у них были холодными. Они улеглись, положив Квиллеру лапы на грудь, прижав животы к его животу, и смотрели ему в лицо большими, взволнованными глазами.
Он обнял их обоих. Юм‑Юм даже крепче, потому что вспомнил: когда ему объявили дурную новость, он больше всего волновался за Коко. Он упрекал себя. Любя их обоих одинаково, он ценил Коко за его особенный талант, а Юм‑Юм за сердечное отношение и за то, как она смотрела на него своими раскосыми глазами, смотрела так, что сердце разрывалось. Как бы извиняясь, он прижал ее к себе.
Коко он сказал:
– Мне все равно, пусть даже ты не разгадаешь больше ни одной загадки.
Он понюхал их мех. Они пахли землей.
Через некоторое время кошки согрелись, довольно замурлыкали и уснули на груди у Квиллера. Он тоже задремал и проснулся только на рассвете, плечи у него занемели, а шея казалась парализованной. Коты переместились в какое‑то более удобное место.
Сначала ему трудно было убедить себя, что паника прошлой ночи ему не приснилась. Но, приняв горячий душ и вспомнив, как приятно провел воскресенье, он вспомнил и боль, которую почувствовал, вернувшись домой. По пути на завтрак Квиллер оставил записку под дверью Розмари: «Ложная тревога! Коты дома. Они просто сбежали. Миссис М. сошла с ума».
На кухне Хикси варила яйца и поджаривала гренки.
– Вы слышали новость? – спросила она, смеясь. – Микки‑Маус на Кубе. Его самолет угнали, а миссис Мэрон ушла. Таким образом, мы сегодня утром совершенно одни.
– Она отказалась от места?
– Она оставила записку на кухонном столе, в которой сказано, что она не может здесь оставаться после того, что случилось в воскресенье. Что случилось? Ее что, изнасиловали?
– Не знаю точно, что случилось и как, – сказал Квиллер, – но она солгала мне. Не знаю почему, но она сказала, что коты заболели и умерли. На самом же деле они просто удрали через окно и в полночь вернулись.
– Она весь день вчера вела себя крайне странно, – сказала Хикси. – Почему она сказала, что они мертвы?
– Вы не знаете, как с ней связаться? Я хочу попросить ее вернуться.
– У нее замужняя дочь где‑то в городе… Или брат. Ну и воскресенье! Вчера вышел из строя обогреватель, Микки‑Маус уехал, делегация из теннисного клуба пришла с жалобой, Уильям так и не появился, Макс весь день работал, Шарлот лихорадило, и я должна была отдуваться за всех одна, словно у меня нет собственных забот. Хотите вареное яйцо?
После завтрака Квиллер позвонил дочери миссис Мэрон:
– Скажите ей, что все в порядке, коты вернулись. Попросите ее подойти к телефону и поговорить с мистером Квиллером.
Прошло некоторое время. Миссис Мэрон взяла трубку.
– Не беспокойтесь ни о чем, – успокоил ее Квиллер, – никакого вреда вы не причинили, разве только доставили мне несколько неприятных минут. Коты, очевидно, выскочили на крышу. Вы открывали окно, когда убирали в комнате в субботу?
– Только на минуту, пока вытряхивала швабру. Они спали на голубой подушке. Я специально посмотрела.
– Может быть, вы плохо закрыли защелку на окне? Коко специалист по открыванию защелок, если они неплотно закрыты. Но зачем вы придумали историю о санитарном отделе?
Миссис Мэрон молчала и только хлюпала носом.
– Я не сержусь на вас, миссис Мэрон. Мне просто любопытно.
– Я знала, что они убежали. Когда я пришла кормить их в воскресенье утром, их не было. Я подумала, что их украли. Вы знаете, что мистер Грэм постоянно говорит…
– Но почему вы сказали мне, что их усыпили?
– Я думала… Я думала… для вас будет лучше… знать, что они мертвы, а не пребывать в неведении. – Она принялась хлюпать носом. – Мой маленький Ники, мой внучек… его не могли найти целых две недели. Это ужасно, когда не знаешь…
– Вы должны вернуться, миссис Мэрон, – мягко сказал Квиллер. – Вы нам нужны. Вы вернетесь?
– Вы и впрямь так думаете?
– Да, я совершенно искренен. Поспешите, пока не вернулся мистер Маус. А мы не скажем ничего о том, что произошло.
Прежде чем отправиться в редакцию, Квиллер причесал котов новой щеткой. Коко получил величайшее наслаждение от процедуры: он выгибал спину, вытягивал шею, издавал гортанные звуки в знак одобрения. Потом плюхнулся на бок и стал производить плавательные движения.
– У тебя превосходный стиль, – сказал Квиллер. – Мы запишем тебя в олимпийскую сборную.
А вот за Юм‑Юм Квиллеру пришлось побегать по комнате минут пять, прежде чем он поймал ее и причесал, что ей, однако, страшно понравилось.
– Типичная женщина, – пробормотал Квиллер, тяжело дыша после гонки.
Их мех чем‑то сильно пах. Может, это глина? Уж не побывали ли они в комнате Грэма, где тот хранит глину? Они могли вылезти через окно, пройти по карнизу до следующего окна. Потом миссис Мэрон пришла покормить их и закрыла окно, а они остались снаружи. Может, они вылезли на карниз за голубями? Или у Коко была причина, чтобы проникнуть в мастерскую? У Квиллера возникло неприятное чувство у основания усов.
Он открыл окно, чтобы исследовать карниз. Пододвинув стол, он прыгнул и распластался на подоконнике. Оттуда он видел всю длину карниза, проходящего под высокими окнами гончарной мастерской и гигантским окном следующей комнаты, по‑видимому чердака Грэмов. Но когда он попытался вернуться в комнату, то застрял. Внутри комнаты бессильно болтались его ноги, а остальная часть тела оставалась снаружи.
Коко, зачарованный картиной половины человека там, где должен был быть целый, вспрыгнул на стол и мяукнул.
– Не кричи на меня! Зови на помощь! – бросил Квиллер через плечо, но Коко только подошел ближе и замяукал около заднего кармана Квиллера.
– Что вы там делаете наверху? – произнес женский голос снизу. Это Хикси шла в гараж.
– Я застрял, черт побери! Поднимитесь сюда и помогите мне, – крикнул Квиллер.
Он с трудом удерживался на краю подоконника, пока Хикси бегала наверх в номер шесть, потом вниз, чтобы взять ключи из кухни, и снова наверх. Минут пять, под одобрительное мяуканье котов, Хикси тянула‑толкала тело журналиста. Наконец он был спасен. Квиллер хмуро поблагодарил свою благодетельницу.
– Хотите пойти со мной завтра вечером в ресторан? – спросила она. – В клубе «Только толстяки» состоится ужин… Поболтаем, потанцуем, – добавила она.
Квиллер промямлил, что подумает.
– Так вот он какой – знаменитый сиамский кот! – сказала она, уходя. – Bonjour, Коко.
– Йау! – ответил Коко тоже по‑французски.
Квиллер отправился в редакцию, чтобы написать статью о состязании кулинаров для второго выпуска своей колонки и получить подтверждение на фотографа. Банзен, к счастью, был свободен, и Квиллер позвонил Дэну Грэму, чтобы предупредить его.
– Великолепно, – сказал Дэн, – я и не надеялся уже, что вы прокрутите это. Не скрою, я очень доволен. Я хотел бы поблагодарить вас. Вспрыснем это дело, а? Вы любите бурбон? Что пьет ваш фотограф?
– Обойдемся без взяток, – сказал Квиллер. – Материал может и не попасть в газету. Все, что мы можем сделать, это написать статью, сделать фотографии и молиться. – А потом он добавил: – Я вспомнил. У меня есть друзья‑газетчики в Майами. Даже один художественный критик. Они могли бы встретиться с Джой, пока она там. Вы не дадите мне ее адрес?
– В Майами? Я не знаю. Она и сама не знала, где остановится.
– Тогда как же вы отправляете ей летнюю одежду?
– На почту, до востребования.
Квиллер дождался в редакции, пока принесли выпуск с его колонкой. Он хотел посмотреть, как она выглядит. «Умозаключения в трапезной» появились на первой странице, на великолепном месте, с фотографией автора статьи.
– Кто придумал название для моей статьи? – накинулся он на Арчи Райкера. – Оно звучит как бурление в желудке. Девяносто читателей из ста не поймут, что оно обозначает.
– Я даже думаю, что все девяносто восемь, – сказал Арчи. – Босс хотел чего‑нибудь изысканного. А что ты хотел? Что‑нибудь вроде «Квилл, что жрет из свиного корыта при посредстве лопаты и вил»? Расскажи лучше, как ты провел воскресенье.
– Неплохо. Совсем неплохо. Правда, когда я вернулся домой, коты задали мне страху, но потом все образовалось.
– Какие‑нибудь новости от Джой?
Квиллер передал историю Дэна о мнимой открытке.
– У нас еще одно исчезновение, – сказал он. – На этот раз исчез слуга.
Он подошел к столу, чтобы позвонить в художественную школу Пенниманов. Уильям, который должен был в это время писать этюды на пленэре, отсутствовал. Тогда Квиллер нашел в телефонной книге фамилию Вителло и позвонил единственному носителю таковой. Он попал в чайный салон, хозяин которого никогда не слышал об Уильяме. Дуя в усы, как он делал всякий раз, когда возникала неопределенность, Квиллер широким шагом вышел из редакторской. В приемной его остановила девушка.
– Вы мистер Квиллер? – спросила она. – Я узнала вас по фотографии. Я подруга Уильяма Вителло. Могу я поговорить с вами?
Серьезная девушка, в серьезных очках и неброской одежде. Очень скромная на вид, подумал Квиллер. Художница, решил он.
– Конечно, – сказал он. – Давайте присядем здесь. – Он повел ее в одну из комнатушек, в которых репортеры терпеливо выслушивали раздраженных читателей, просителей, желавших поместить рекламу, и всяких странных субъектов, которые толпами валили в редакцию газеты. – Когда вы видели Уильяма последний раз? – спросил он девушку.
– Мы должны были встретиться в воскресенье, но я не об этом хотела поговорить с вами, – сказала она. – Он так и не появился. И не позвонил. В понедельник я позвонила мистеру Маусу, но его не было. Мне ответила какая‑то женщина, но из ее слов я ничего не поняла. А сегодня его нет в школе.
– Вы звонили его матери?
– Он не давал о себе знать с тех пор, как поздравил ее с днем рождения в пятницу вечером. Я не знаю, что мне делать. Уильям так много говорил о вас последнее время – поэтому я здесь. Что, по вашему мнению, я должна предпринять?
– Уильям порывистый. Может быть, он уехал куда‑нибудь.
– Он бы не уехал, ничего не сказав мне, мистер Квиллер. У нас очень близкие отношения. У нас даже общий банковский счет.
Квиллер оперся локтем на ручку кресла и затеребил усы.
– Он когда‑нибудь говорил о ситуации в «Мышеловке»?
– О да, он много что рассказывал об этом странном месте. Он говорил, что там полно любопытных личностей.
– А Дэна Грэма он упоминал?
Девушка кивнула, искоса бросив на Квиллера тревожный взгляд.
– Все, что вы мне скажете, дальше не пойдет, – заверил он ее.
– Я не воспринимала это серьезно. Уильям сказал, что «шпионит» за мистером Грэмом. Он собирался раскопать какие‑то темные дела. Я думала, он просто шутит или хочет слегка покрасоваться. Он любит читать детективы, и у него появляются порой странные идеи.
– Вы не знаете, что именно он подозревал? Может быть, речь шла о порочных наклонностях?
– Вы имеете в виду секс? – Эта мысль так шокировала собеседницу Квиллера, что она стала грызть ноготь большого пальца. – Пожалуй, но главное связано с тем, что мистер Грэм делает в мастерской. Что‑то там происходит не то.
– Когда Уильям последний раз заговорил об этом?
– В пятницу вечером. Он позвонил мне после обеда с вами.
– Он упомянул о чем‑нибудь конкретном, что касалось бы мастерской? Подумайте хорошо.
Девушка нахмурилась.
– Только… Он сказал, что мистер Грэм собирается уничтожить целую партию кувшинов.
– Разбить их?
– Мистер Грэм сказал, что во время обжига они все полопались. Но Уильям этому не слишком поверил, потому что мистер Грэм очень опытный керамист и никогда бы такого не допустил… Я не очень‑то помогла вам, а?
– Я вам смогу ответить на этот вопрос позже, – сказал ей Квиллер. – Подождем еще сорок восемь часов, и, если Уильям не появится, надо будет уведомить отдел полиции, разыскивающий пропавших людей, или попросить, чтобы это сделала его мать. И еще, вам надо проверить ваш счет, не снята ли с него значительная сумма денег.
– Да, я сделаю это, мистер Квиллер. Спасибо вам большое. – Ее глаза казались еще больше через стекла очков. – Только… у нас в банке всего ничего – восемнадцать долларов.

Тринадцать

Квиллер вернулся в «Мышеловку» на автобусе, размышляя о достаточно длинной цепи загадок: два пропавших человека, утонувший ребенок, преследования владельца ресторана, пропавший кот, синяк под глазом у Мауса, крик в ночи. Однако главное звено пока явно отсутствует. Или он его проглядел…
В номере шесть на голубой подушке спали коты. Они хорошо поработали: несколько картин висели криво. Квиллер автоматически поправил их – обязанность, к которой он давно привык. Коты должны развлекаться, это их право – право день‑деньской сидящих взаперти. И Коко находил особое удовлетворение в том, чтобы тереться об углы рам. Квиллер поправил две гравюры, изображавшие мосты над Сеной, акварель мыса Код, маленькую картину маслом, на которой был изображен пляж на Ривьере. В дальнем углу эстамп в стиле поп‑арт висел совсем криво. Добравшись до него, он заметил на стене пятно. Это была металлическая пластинка, закрашенная под цвет стены. Квиллер дотронулся до нее, и она легко подалась, наподобие двери, подвешенной на маленьких петлях. На стене виднелись следы, говорившие о том, что дверцу эту открывали сравнительно недавно. Квиллер сделал то же самое. За ней скрывалось отверстие в стене.
Прислонившись к книжному шкафу, он заглянул в отверстие и увидел комнату для обжига. Там горел свет, в центре стоял стол с коллекцией блестящих голубых, зеленых и красных ваз. Сдвинувшись влево, он увидел две печи. Из крайней правой позиции он видел Дэна Грэма, сидевшего за маленьким столиком и переписывающего что‑то из блокнота в большой журнал.
Квиллер закрыл отверстие и вернул на место эстамп, спрашивая себя: для чего это все? Знал ли об этом отверстии Уильям? Миссис Мэрон сказала, что он недавно мыл стены. Может, Уильям шпионил за Дэном как раз с этого наблюдательного поста?
Зазвонил телефон – это был Одд Банзен.
– Слушай, что там у тебя за задание на пять часов? Должно быть, большая работа? Когда я смогу поесть?
– Ты можешь пообедать здесь, – сказал Квиллер, – а после этого примешься за съемку. Еда здесь великолепная!
– В запросе сказано – «два‑пять‑пять‑пять», Ривер‑роуд. Что это за место?
– Это старая гончарная мастерская. Теперь – место сборища гурманов.
– Конечно, я знаю этот дом. Там произошло несколько убийств. Мы писали о них. Я должен привезти какое‑нибудь оборудование?
– Возьми все что есть, – громко сказал Квиллер. Потом понизил голос и, взглянув в направлении отверстия, тихо добавил: – Я хочу, чтобы ты устроил представление. Привези много ламп. Я все объясню, когда ты приедешь.
Квиллер сошел вниз и сообщил миссис Мэрон, что будет еще один гость к обеду. Она нервно накрывала стол, который передвинули под балкон, чтобы освободить место для выставки.
– Я не знаю, что делать, – застонала она. – Говорят, у нас будет демонстрационный обед, а я не знаю, как они все это организуют. Никто ничего не говорит мне, никто не появился.
– Что за демонстрационный обед? – полюбопытствовал Квиллер.
– Каждый готовит что‑нибудь свое. Мистер Сорэл – бифштекс, миссис Уайтинг – суп, мисс Руп…
– Вы видели Уильяма?
– Нет, сэр. Он должен был сегодня чистить плиту…
– Какие‑нибудь сообщения от Мауса?
– Нет, сэр. Никто не знает, когда он вернется… Вы ведь ничего не скажете ему? Вы пообещали, что не скажете.
– Ничего не произошло, забыто и вычеркнуто, – успокоил ее Квиллер. – Не беспокойтесь об этом, миссис Мэрон.
На ее старческие глаза навернулись слезы, и она вытерла их тыльной стороной ладони.
– Все так хорошо относятся ко мне здесь. Я пытаюсь не делать ошибок, но малыш Ники не выходит у меня из головы. Я не сплю ночами.
– Мы все понимаем, что вы испытали, но вам нужно собраться.
– Да, сэр. – Она повернулась к нему лицом. – Мистер Квиллер, – сказала она нерешительно, – я кое‑что слышала ночью.
– Что?
– В субботу ночью я не могла заснуть. Я лежала, погруженная в свои мысли, и вдруг услышала шум.
– Что это был за шум?
– Кто‑то спускался по пожарной лестнице за моим окном.
– По той, которая расположена с тыльной стороны дома?
– Да, сэр. Моя комната выходит на реку.
– Вы видели этого человека?
– Нет, сэр. Я поднялась и выглянула из окна, но было слишком темно. Я только видела, как кто‑то пересек лужайку.
– Хм… – задумался Квиллер, – вы узнали, кто это был?
– Нет, сэр. Но кажется, это был мужчина. Он нес что‑то тяжелое.
– Что это было?
– Похоже, большой мешок.
– Какого размера?
– Вот такой. – Миссис Мэрон широко раскинула руки. – Он понес это к реке. Потом скрылся за кустами, и я больше его не видела. Но я слышала…
– Что слышали?
– Громкий всплеск.
– И что потом?
– Он вернулся.
– И вы разглядели его лицо?
– Нет, сэр. В доме не горел свет, мелькали только огни за рекой. Я видела, как он пересекал лужайку, а потом было слышно, как он поднимается по лестнице.
– По лестнице, которая ведет на чердак к Грэмам?
– Да, сэр.
– В котором часу это произошло?
– Поздно, очень поздно. Возможно, в четыре часа. – Миссис Мэрон посмотрела на него с надеждой, ожидая одобрения.
Квиллер быстро посмотрел ей в лицо:
– Если это был мистер Грэм, то тут у меня есть объяснение. Не думайте об этом.
– Да, сэр.
Он поднялся по лестнице, размышляя: действительно ли она видела Дэна Грэма, когда тот бросал мешок в реку? Она уже сочинила одну историю, почему бы ей не сочинить другую. «Может быть, она думает, что я увлекаюсь загадками, и желает доставить мне удовольствие? И почему вдруг она стала говорить „да, сэр“, „нет, сэр“?»
Когда Квиллер вошел в комнату, его взгляд упал на эстамп, прикрывавший отверстие, и у него появилась идея. Несколько месяцев назад он брал интервью у керамиста‑коммерсанта, специализировавшегося на современных статуэтках, и он решил позвонить ему.
– Вам может показаться странным мой вопрос, – сказал он керамисту, – я пишу роман, что‑то вроде готического триллера об убийстве в гончарной мастерской. Не будет ли слишком надуманным, если мой герой просверлит дырку в стене комнаты для обжига?
– Чтобы наблюдать за обжигом из соседнего помещения?
– Да. Что‑то в этом роде.
– Неплохая идея. Я однажды заподозрил одного из моих рабочих в бездельничанье и установил дорогую оптическую аппаратуру для подглядывания. Простое отверстие в стене сэкономило бы мне много денег. Почему я не подумал об этом? Все гончары – профессиональные шпионы, вы знаете? Мы всегда смотрим через отверстие в печи. Я, например, не могу пройти мимо отверстия в заборе, чтобы не посмотреть в него.
Одд Банзен приехал в «Мышеловку» ровно в пять.
– Никак ты растешь? – удивился фотограф, глядя на Квиллера. – Ведь не мог же ты так похудеть?
– Я похудел на семь фунтов, – похвастался Квиллер, не зная, что три из них – заслуга Коко.
– Где твои сумасшедшие коты? Прячутся?
– Спят на полке за книгами.
Банзен опустился в большой шезлонг, водрузив ноги на оттоманку, зажег сигару и взял бокал с чем‑то весьма спиртосодержащим.
– Вот если бы босс увидел меня сейчас!
– Чуть погодя придется и потрудиться, – сказал Квиллер, приблизившись к отверстию и потрогав металлическую пластинку.
– Что у тебя на уме?
– Говори потише, – попросил Квиллер, – если возможно.
– Я что, слишком громко говорю?
– Да, есть немного.
– Так что мы будем делать? Не томи ожиданием.
Журналист сел и закурил трубку.
– Твоя задача – изображать, будто ты делаешь снимки к статье о хозяине мастерской.
– Но без пленки в фотоаппарате?
– Мы можем сделать один‑два кадра, но необходимо, чтобы фотоаппарат щелкал все время. И еще. Я хочу найти предлог завести Коко в мастерскую, но нежелательно, чтобы предложение исходило от меня. – Он пригладил усы мундштуком.
Банзен узнал этот жест:
– Не может быть! Опять преступление!
– Потише, – сказал, нахмурившись, Квиллер. – Пока ты готовишься снимать, я пошарю по комнате, поэтому ты должен изо всех сил тянуть время.
– Правильно сделал, что взял меня, – сказал Банзен, – я могу устанавливать треножник гораздо медленнее, чем любой другой фотограф.
Позже, за табльдотом, фотограф понравился всем. Банзен умел развлечь общество, врываясь в разговор со своим громким голосом, бравируя юношеской манерой, слегка устаревшими остротами, веселя женщин и подшучивая над мужчинами. Розмари улыбалась ему, Хикси хохотала, даже Шарлот Руп и та была очарована, когда он назвал ее куколкой. Макс Сорэл пригласил его с женой отобедать в его ресторане. Дэна пока не было.
Первое готовила Розмари. Она встала во главе стола и разлила по тарелкам холодный суп из кефира, огурцов, укропа и изюма, который приготовила за шестьдесят секунд.
– Лучшего супа я в жизни не едал, – объявил Банзен.
Дэна Грэма, опоздавшего к обеду, приветствовали холодно, только фотограф вскочил и протянул руку. Керамист весь так и светился от едва сдерживаемого самодовольства. Он постригся, и его поношенная одежда выглядела сегодня как‑то лучше, чем обычно.
Макс Сорэл приготовил телятину маренго, которую подали вместе с картофелем, поджаренным миссис Мэрон, спаржей и сладким перцем.
Потом Шарлот Руп рассказывала всем, как приготовить салат.
– Нужно осторожно подсушить зелень на льняном полотенце, – поучала она, – очень важно листья не повредить. Режьте их осторожно… А теперь оформление. Я добавляю немного дижонской горчицы и чабреца. Потом смешиваю все вместе. Осторожно! Сорок раз. Поменьше приправ, побольше перемешивать – вот в чем секрет.
– Лучшего салата я в жизни не пробовал! – объявил Банзен.
– Салат нужно делать с любовью, – отозвалась мисс Руп, поблагодарив кивком за комплимент.
Десерт из вишен приготовила Хикси.
– Ничего особенного, – сказала она. – Сложите вишни в блюдо. Возьмите кусочек масла и смажьте им стенки. Капните коньяку. Оп! Я налила слишком много. А потом… поджигаете. Voilà!

Из блюда полыхнуло синее пламя, и воцарилась завораживающая тишина. Даже Одд Банзен онемел.
Когда пламя стало гаснуть, Квиллеру показалось, будто что‑то затрещало. Он посмотрел на Хикси и увидел, что ее высоченная взбитая прическа вдруг съежилась. Он вскочил, сорвал пиджак и кинул ей на голову. Женщины завизжали. Сорэл и Банзен кинулись на помощь, перевернув стулья.
С расширенными от страха глазами, онемевшая, Хикси вылезла из‑под пиджака, ощупывая, что осталось от ее прически.
– Волосы сухие, как солома, – сказала она. – Думаю, я налила на них слишком много лака.
– Пошли, Банзен, – сказал Квиллер, – нам пора за работу. Дэн, вы готовы?
– Подождите минутку, – сказал гончар, направляясь во главу стола. – Я плохой повар… я ничего не приготовил… Разрешите, я спою вам песню.
Все снова сели и без всякого удовольствия выслушали Дэна, певшего дрожащим тенором о красотах озера Лох‑Ломонд. Квиллер видел, как у поющего от волнения ходит кадык, и ощутил острое чувство неловкости и даже вины за то, что они с Банзеном намерены вскоре предпринять.
Песня закончилась, и все из вежливости зааплодировали, только Банзен вскочил на стул и закричал:
– Браво! – и тут же тихо спросил Квиллера: – Ну, как у меня получается?
Когда все расходились от стола, продолжая обсуждать спасение Хикси, Квиллер помог фотографу перенести оборудование из машины наверх.
– И зачем вам столько аппаратуры? – удивился гончар.
– Большому кораблю – большое плавание, – бросил Банзен, возясь со своим хозяйством.
– Вот что мы думаем, – объяснил Дэну Квиллер, – мы сделаем сначала серию фотографий, демонстрирующих, как вы работаете над кувшином, а потом еще несколько снимков – вы с готовыми работами.
– Погодите, – прервал его фотограф. – Это не пойдет. Кому вы нужны в газете в обнимку с кувшином? Кто захочет смотреть на одинокого старика? – Он дружески ткнул Дэна под ребра. – Нам нужна огненная блондинка, чтобы все было как надо. У вас там наверху есть девушки?
– Я понимаю, что вы имеете в виду, – сказал гончар, – вам непременно надо такое‑разэтакое. Но моя старуха уехала.
– Ну тогда как насчет домашних животных? У вас есть кошки? Собаки? Попугаи? Боа? Самое лучшее, что мы могли бы сделать, так это поместить вас в газете с удавом.
– У нас был кот, – как бы извиняясь, сказал Дэн.
– Почему бы нам не взять одного из негодников Квиллера? – предложил фотограф с внезапным энтузиазмом. – Мы посадим его в большой кувшин так, чтобы оттуда торчала одна голова, а Дэна поставим сзади. Тогда вас точно поместят на первой странице.

Четырнадцать

Коко в своей голубой шлейке и на длинном поводке, ведомый Квиллером, вошел в мастерскую с таким видом, будто уже бывал здесь раньше. Он не остановился, подозрительно принюхиваясь, на пороге, и не пополз на животе, как это обычно делал в незнакомых местах.
– Давайте начнем со снимка Дэна за гончарным кругом, – предложил Квиллер.
– Если честно, ребята, я специализируюсь по плиточной керамике, – сказал Дэн. – Но если это то, что вам нужно… – Он взял кусок глины и сел за гончарный круг.
– Убери из кадра кота, – распорядился Квиллер. – Снимем последовательно все стадии создания кувшина.
– Это у вас вряд ли хорошо получится, – сказал гончар, – у меня поврежден большой палец. – Глина начала крутиться, поднимаясь под его влажными руками, потом опускаясь, образуя объем, расползаясь в покатую горку, потом под давлением левого большого пальца в середине ее образовалась выемка, и наконец горка превратилась в миску.
Все это время Банзен щелкал фотоаппаратом, подбегая то с одной стороны, то с другой и выкрикивая инструкции.
– Наклонитесь… Взгляните вверх… Поднимите подбородок… Не смотрите в объектив.
И все это время Коко исследовал помещение, нюхая ступки и пестики, сита, черпаки, ковши и воронки. Особый интерес он проявил почему‑то к весам.
– Самое главное здесь – глазурь, – объяснял Дэн. – У меня получилась холодная глазурь, коли понимаете, о чем речь.
– Заглянем‑ка в чулан для глины, – решительно сказал Квиллер. – Может быть, там найдется что снять.
Дэн дернулся:
– Да там нет ничего, кроме оборудования, которое мы уже давно не используем. Ему лет пятьдесят‑шестьдесят.
– Я хочу посмотреть, – настаивал Банзен. – Никогда нельзя сказать, где получатся самые хорошие кадры, а пленки у меня много.
В чулане для глины было холодно и сыро. Квиллер задавал умные вопросы о глиномешалке, об устройстве, при помощи которого дробят глину, о фильтрах и, держа руку на поводке, ни на миг не спускал глаз с Коко. Кота привлекло отверстие в полу.
– Что там внизу? – спросил Квиллер.
– Ничего. Просто лестница в подвал, – ответил гончар.
Журналист думал по‑другому. Джой назвала это баком для хранения глины. Он наклонился, взялся за металлическое кольцо, рывком открыл люк и посмотрел вниз в темноту.
Коко издал странный звук, топчась на краю отверстия. Он начал с урчания и закончил визгом.
– Осторожно, – предупредил гончар, – там крысы.
Журналист оттащил Коко и отпустил крышку люка. От удара пол затрясся и, казалось, пошатнулись стены дома.
– Просто падалью оттуда тянет, – заметил Банзен.
– Это глина дозревает, – объяснил Дэн. – К этому можно привыкнуть. Почему бы нам теперь не пойти в комнату для обжига? Там удобней и не так воняет.
Комната для обжига с ее огромными печами и трубами была теплой и сухой, там не было ни глины, как в чулане, ни пыли, как в мастерской. На столе, в центре, стояла коллекция кубической формы светящихся многоцветной глазурью кувшинов и ваз, которые Квиллер видел через отверстие в стене. Издалека взгляд притягивали яркие красные, зеленые и синие цвета; вблизи было видно гораздо больше. В глубине глазури, казалось, происходило какое‑то движение.
Поверхность выглядела влажной и живой. Газетчики молча осматривали кувшины, пытаясь понять, в чем состоит чарующий эффект.
– Что, нравятся? – спросил Дэн, светясь от гордости. – Я зову это моей живой глазурью.
– У меня от них волосы дыбом, – сказал Банзен. – Я не шучу.
– Изумительно, – сказал Квиллер. – Как вы этого достигли?
– Гончарный секрет, – сказал Дэн самодовольно. – У каждого керамиста есть свои секреты. Я открыл формулу, а потом проводил опыты с огнем. Оксид кобальта придает голубой оттенок, оксид хрома – зеленый, иногда получается алый. Дело мастера боится, коли понимаете, о чем речь.
– С ума сойти, – сказал Банзен.
– Цвет можно менять, добавляя древесную золу, даже табачную. У нас много приемов. При использовании поваренной соли получается оранжевый цвет. Вот такие интересные факты. Можете записать, что я вам говорю.
– Джой знала, что вы составили эту живую глазурь? – спросил Квиллер.
– А как же! – воскликнул керамист. – И я бы не удивился, если бы узнал, что она мне завидует. Может, поэтому она и уехала. Очень уж высокого мнения о себе и терпеть не может, если кто‑либо ее превосходит. – Он улыбнулся и грустно покачал головой.
– Мне больше всего нравятся красные, – заметил Квиллер. – Действительно необычно. Я неравнодушен к красному… И Коко, по‑видимому, тоже.
Кот, без малейшего усилия взлетев на стол, осторожно обнюхивал красный кувшин.
– Красный цвет получить труднее всего. Никогда не предугадаешь, как получится, – сказал Дэн. – Необходимо высокое содержание кислорода, иначе кувшин поблекнет. Вот почему так мало красной керамики, по‑настоящему красной, конечно. Вы хотите заглянуть в печь? – Дэн открыл заслонку в одной из печей, и они заглянули в огненно‑красный ад. – В конце концов, можно даже определить температуру по цвету пламени, – сказал керамист. – Желтое пламя имеет бо́льшую температуру, чем красное.
– Сколько времени занимает обжиг?
– В среднем два дня. Первый день печь нагревается, второй остывает. Знаете, почему трескается посуда в кухонной печи? Потому что нагрев произошел слишком быстро. Вы небось этого не знали!
– Давайте сделаем здесь пару снимков, – предложил Банзен. – Дэн, вы станьте за столом, а на переднем плане будут кувшины. Они превосходны по цвету… Теперь посадим этого «нюхалку» в один из больших кувшинов. Сними с него шлейку, Квилл… Куда же он подевался?
А Коко на одном из столов в это время точил когти о какую‑то книгу. Это был красный блокнот, который, подумалось Квиллеру, он когда‑то уже видел.
– Эй, перестань! – закричал Квиллер и объяснил: – Коко дома использует большой словарь для этой цели – верно, думает, что и все книги предназначены для этого.
– Опусти его в кувшин, задними лапами вниз. Теперь отойди. Будем надеяться, что он не выпрыгнет. Дэн, вы держите кувшин, чтобы кот не перевернул его. Он лягается, как мул. Если он попытается выпрыгнуть, засуньте его обратно. Я постараюсь снять быстро. И не смотрите в объектив.
Квиллер выполнил свою роль, засунув Коко в кувшин, и отступил. Остаток представления он пропустил: его заинтересовала книга, о которую Коко точил когти. На обложке была надпись: «Глазури». Он небрежно перевернул обложку и посмотрел на слова и химические формулы, написанные знакомыми каракулями.
Он быстро перелистал страницы. Даже без очков он узнал почерк Джой, которым от корки до корки была исписана книга.
– Порядок, – сказал Банзен, – нормально. Наш «нюхалка» станет отличной фотомоделью. Что мы делаем дальше, Квилл?
– Как насчет того, чтобы снять Дэна в его жилой комнате?
– Отлично! – сказал фотограф.
Дэн запротестовал:
– Вряд ли вы захотите там снимать.
– Да нет же, мы очень хотим. Читатели любят, когда их знакомят с частной жизнью художников.
– Это крысиное гнездо, коли понимаете, о чем речь, – сказал гончар, все еще сопротивляясь. – Моя жена неважная хозяйка.
– Чего вы испугались? – спросил фотограф. – У вас что там, женщина наверху? Или вы там прячете мертвое тело?
Квиллер стукнул его ногой под столом и сказал Дэну:
– Мы просто хотим придать нашему очерку личный характер, чтобы он не выглядел банальной рекламой. Вы знаете, каковы редакторы. Они дадут больше места материалу, если там будет виден интерес к человеку.
– Вам лучше знать, – неохотно сказал Дэн, – пойдем наверх.
Помещение, где жили Грэмы, выглядело большой пещерой с индейскими циновками по стенам и индейскими тканями на потолке, пол был усыпан рваными газетами, неоконченным шитьем и различными, подчас довольно интимными, предметами женского гардероба. Две кровати, умывальник, стол, стулья, какие‑то картонные коробки, покрытые холстиной, и вазы с засохшими цветами, были расставлены как попало, без малейшего намека на порядок. На одной из кроватей стояли два открытых чемодана.
– Вы уезжаете? – спросил Квиллер самым невинным тоном, на какой только был способен.
– Нет, просто запаковываю кое‑что из вещей жены, чтобы отправить ей. – Дэн закрыл чемоданы и переставил их на пол. – Садитесь. Вы будете пиво или что‑нибудь покрепче? Мы, керамисты, пьем много из‑за пыли. – Он дружески подмигнул.
– Я буду пиво, – сказал Банзен. – Я тоже наглотался пыли.
Квиллер, несший Коко на руках по лестнице, теперь опустил его на пол, и кот не знал, в каком направлении ему двинуться. Он осторожно ступил на скользкое покрытие из журналов и принялся нюхать кипу одежды баклажанного и виноградного оттенков. Это были, по всей вероятности, вещи Джой. Они выглядели как те обрезки гардинной ткани, которую она красила сама и превращала в одежду.
Журналист засыпал Дэна вопросами. Правда ли, что они покрывают керамику распыленным жемчугом? Какая температура внутри печи? Откуда они берут глину? Какая самая трудная для гончара форма?
– Чайник, – ответил Дэн. – Ручка запросто может треснуть во время обжига. Или будет протекать носик, или не ляжет крышка. А иногда чайник выглядит из рук вон плохо, а на кухне окажется много лучше других.
Банзен сделал еще несколько снимков: Дэн, смотрящий на огни за рекой; Дэн, читающий журнал по искусству; Дэн, пьющий пиво; Дэн, потирающий голову в задумчивости. Такой полной и такой нелепой серии снимков он еще ни разу не делал.
– У вас хорошая лепка лица, – заметил он. – Вы могли бы стать профессиональной фотомоделью, участвовать в телерекламе.
– Вы так думаете? – спросил Дэн. Он расслабился и наслаждался вниманием, которое ему оказывали.
К тому времени как Банзен закончил съемку, Квиллер и Коко обследовали каждый дюйм комнаты. Они обнаружили какой‑то номер телефона на тумбочке, и журналист запомнил его. Коко нашел женскую расческу с серебряной монограммой, которую он сбросил на пол, кусая зубья. Кота также заинтересовал большой керамический цветочный горшок, наполненный бумагой, маленькими блокнотами и пыльными конвертами, перевязанными выцветшей лентой. Квиллер незаметно положил пакет во внутренний карман пиджака. Знакомое колющее чувство на верхней губе говорило ему, что он поступает правильно.
В конце концов они попрощались с Дэном, пообещав ему несколько фотографий, и отправились в комнату Квиллера, таща за собой сопротивляющегося кота.
– О’кей! Скажи мне, – потребовал Банзен, – для чего был весь этот спектакль?
– Я сам еще не знаю, – признался Квиллер. – А как только узнаю, сразу приглашу тебя в бар. И за кружкой пива, за мой счет разумеется, сообщу.
– Что ты скажешь этому бедняге, когда «Прибой» напечатает его фотографию на последней странице и двадцать слов текста?
Квиллер пожал плечами и сменил тему разговора:
– Как поживает Джени?
– Прекрасно, принимая во внимание некоторые обстоятельства. У нас будет еще один в августе.
– Сколько их уже у вас?
– Пять… Нет, шесть.
Квиллер налил Банзену рюмку и открыл банку с крабами для Коко и Юм‑Юм. Потом набрал номер телефона, который нашел у Дэна. Это оказался европейский номер.
Он также подумал о расческе: он подарил ее Джой на Рождество много лет назад. Как она могла оставить ее, если надолго уехала? Расческа нужна не меньше, чем зубная щетка.
– Скажи, – спросил Квиллер Банзена, – ты все еще общаешься с этим аквалангистом, которого приводил прошлой зимой в пресс‑клуб?
– Встречаемся иногда. Вот буду делать фотографии у него на свадьбе в июне.
– Ты не мог бы попросить его помочь нам?
– Могу. Ему очень нравится наш «Прибой» – особенно после той статьи, которую мы напечатали о нем. Что ты задумал?
– Я хотел бы попросить его обследовать дно реки возле причала, за «Мышеловкой». Просто посмотреть, что там есть. И чем раньше, тем лучше.
– Что ты думаешь там найти?
– Не знаю, но большой мешок неизвестно с чем был сброшен в реку в середине ночи, и я бы хотел знать, что там было.
– Его, должно быть, уже отнесло к Гусиному острову.
– Не обязательно. Тело скульптора, который здесь утонул, нашли как раз под пирсом. – Квиллер тронул свои усы. – У меня такое чувство, что мы там что‑то выловим.
После того как фотограф ушел, он сел за стол и открыл пачку писем, которые унес из мастерской. Все они были адресованы Элен Мод Хейк и были посланы в разное время из Парижа, Брюсселя, Сиднея и Филадельфии: «… я тоскую по тебе, искусительница моя, соблазн мой, прекрасная моя ведьма… твоя горячая, нежная любовь преследует меня по ночам… я скоро приеду, любимая… Будь верна Попси, или Попси отшлепает тебя…». Все письма были подписаны «Попси».
Квиллер дунул в усы и бросил письма в ящик стола. Потом закурил трубку и вытянулся в кресле, Юм‑Юм свернулась у него на коленях и лежала там, пока Коко не рассердился на нее. Тогда она быстро покинула Квиллера и пошла к Коко, чтобы вылизать ему нос и уши.
Внезапно Квиллер остро ощутил свое одиночество. У Коко была его Юм‑Юм, у Банзена Джени, у Райкера – Рози.
Он позвонил Розмари Уайтинг:
– Надеюсь, я не слишком поздно. Мне нужна моральная поддержка. Эти витамины, которые вы принесли моим котам… Я не знаю, как с ними обращаться.
Через несколько минут Розмари постучала в номер шесть. Она была в красной шелковой тунике и восточных шароварах, ее лакрично‑черные волосы были собраны в молодежный хвост. Квиллер открыл дверь как раз в тот момент, когда Шарлот Руп поднималась по лестнице со стаканом дымящегося молока на подносике. Мисс Руп поздоровалась с ним, но от ее приветствия веяло холодом.
Коты ждали. Они знали: что‑то должно произойти. Чтобы снять напряжение, они принялись обниматься.
– Давайте начнем с Коко, он благоразумней, – сказал Квиллер.
– Привет, Коко, – сказала Розмари. – Ты красивый кот. Смотри – конфетка. Открой пасть. – Она просто положила руку на затылок Коко, заставила его разжать зубы и бросила таблетку в розовую пасть. – Это очень просто, когда знаешь, как это делается.
В этот момент Коко опустил голову, открыл рот, и пилюля оказалась на башмаке Квиллера. Она была слегка влажной, но в остальном совсем как новая.
– Ну что ж, попробуем еще раз. Это должно получиться, – ничуть не смутившись, сказала Розмари. – Мы просто протолкнем ее чуть‑чуть поглубже. Квилл, смотрите, как я буду это делать. Нажимаешь на челюсть, оттягиваешь назад голову до тех пор, пока не увидишь горло, а потом – оп! А теперь сожми ему горло, и он вынужден будет глотнуть.
– Выглядит как будто бы легко, – сказал Квиллер, – но думаю, Коко помогает вам, потому что вы милая леди… Оп! – Коко кашлянул, и пилюля, пролетев через всю комнату, исчезла в шкуре медведя. – Не беспокойтесь, Розмари. Я хочу вам признаться: я заманил вас сюда потому, что мне хотелось поговорить с кем‑нибудь.
Он рассказал ей о любовных письмах, которые нашел в цветочном горшке, и предстоящей выставке Дэна, и о люке в чулане с глиной.
– Дэн сказал нам, что там крысы.
– Крысы! – Розмари покачала головой. – Мистер Маус тщательно за всем следит. Его дом регулярно очищают от всякой нечисти.
Он рассказал ей о разговоре с девушкой Уильяма и об отверстии в стене, выходящей к печам.
– Его не видно с другой стороны?
– Оно замаскировано фреской. Я искал его, пока мы снимали там.
Розмари спросила, может ли она почитать письма.
– Не знаю, поверите вы мне или нет, – сказала она, – но я никогда в жизни не получала любовных писем. – Она подвинулась к постели, зажгла лампу и свернулась среди подушек. По мере того как она читала, на глазах у нее выступали слезы. – Эти письма такие красивые.
Подчиняясь внезапному порыву, Квиллер отнес котов в ванную, закинул туда голубую подушку и запер дверь. Они немного повозмущались, но… скоро умолкли.
Когда Розмари ушла около полуночи, возмущенные коты были освобождены из заключения. И Коко, раздраженно жалуясь, принялся кружить по комнате.
– Живи и давай жить другим, – напомнил ему Квиллер. Он сам ходил по комнате совершенно бесцельно, но с горячим желанием что‑то делать. Он сел за пишущую машинку, думая, что мог бы напечатать любовное письмо лучше, чем этот жалкий Попси. В машинке все еще торчало отстуканное прошлой ночью послание Коко: «СВН».
Он вспомнил горшки из мастерской и красный блокнот с загадочными формулами. Его усы посылали ему отчаянные сигналы.
– Свинец! – догадался он.

Пятнадцать

Во втором выпуске колонки Квиллера во вторник речь шла о кулинарном искусстве Роберта Мауса, члена важной фирмы «Тихэндл, Хенсблоу, Бэррис, Маус и Касл». Статья была написана с юмором, и Квиллер принимал поздравления от корректоров и редакторов, когда пришел в редакцию за почтой.
– Как вы получили такое классное задание? – спросили его в пресс‑клубе в полдень. – Сколько веса вы думаете прибавить на этой работенке?.. И «Прибой» платит по счетам? Бухгалтер, должно быть, сошел с ума.
Он провел в редакции весь день, занимаясь написанием статьи о странных теориях Макса Сорэла.
– Если вы хотите проверить, насколько искренен человек, – сказал Макс, – налейте ему плохого кофе. Если он похвалит его, этому человеку ни в чем нельзя верить.
В середине каждого абзаца его прерывали телефонные звонки: из электрической компании – с протестом против явного предпочтения, которое Маус отдает газовым плитам; с завода по производству алюминия – они протестовали против отрицательного отношения Мауса к картофелю в фольге; от производителей кетчупа, плавленых сырков, замороженной рыбы – всего того, от чего Мауса воротило. Потом позвонил старик Тихэндл, один из старших совладельцев фирмы.
– Роберт Маус дал свое согласие на эту статью? – спросил он.
– Он не читал окончательного варианта, – сказал Квиллер, – но он позволил мне взять у него интервью.
– Вот это да! А вы знаете, что один из наших главных клиентов является производителем электропроводов?
– Даже если и так, Маус имеет право иметь свое собственное мнение, не так ли?
– Но вы не должны печатать такое! – взревел совладелец. – Я поговорю об этом с мистером Маусом, когда он вернется.
Отвечая на жалобы и принимая комплименты, Квиллер сделал несколько своих собственных звонков. Коко оставил в это утро в машинке букву «З», и это навело Квиллера на мысль позвонить Зое Ламбрет, художнице, с которой, несмотря на краткое знакомство, он сошелся довольно близко еще тогда, когда только приехал в город. Он прочитал Зое список имен художников, которые он выписал из статей о трагической истории любви Морта Мэлена и юной Элен.
– Кого‑нибудь из этих людей можно сейчас найти? – спросил он.
– Многие уже умерли, – сказала Зоя мелодичным голосом, который сразу же вновь очаровал Квиллера. – Херб Сток уехал в Калифорнию. Инга Берри возглавляет кафедру керамики‑в художественной школе Пенниманов. Билл Бэкон – президент клуба «Кисть и резец».
– Вы сказали, Инга Берри? Я бы хотел взять у нее интервью.
– Надеюсь, вы не собираетесь снова писать про старый скандал? – спросила художница. – Инга откажется говорить об этом. Все «отрешенные представители богемы», упомянутые в статье, стали важными представителями художественной элиты, их все еще преследуют репортеры. Я не понимаю газетчиков.
Квиллер позвонил Инге Берри, тщательно обдумав, что скажет. Она ответила любезно, но, как только он представился как репортер, пишущий для «Дневного прибоя», изменила тон.
– Что вам угодно? – спросила она холодно.
Он заговорил быстро, пустив в ход весь свой словарный и артикуляционный арсенал:
– Это правда, мисс Берри, что керамика считается самым устойчивым видом искусства?
– В общем, да, – сразу потеплела она. – Дерево гниет, железо ржавеет, а произведения керамики пережили тысячелетия.
– Насколько я понимаю, керамика сейчас стоит на пороге своего нового возрождения и через каких‑нибудь лет десять, возможно, потеснит живопись и скульптуру.
– Ну не знаю… Может быть, и так! – сказала она, подумав, какая это была бы прекрасная перспектива лично для нее. – Только не цитируйте меня. Все скульпторы и живописцы могут взъесться на меня.
– Я бы хотел побеседовать с вами на эту тему, мисс Берри. У меня есть молодой друг, один из ваших студентов, который превозносит ваш вклад в дело керамики.
– Да? Он вам говорил? Или это она? – Тон мисс Берри стал еще теплее.
– Вы знаете Уильяма Вителло?
– Он не в моем классе, но я слышала о нем. – Она хмыкнула. – Его трудно не заметить.
– Вы видели его последние несколько дней?
– Нет, пожалуй.
– Мисс Берри, часто ли используют свинец для получения глазури?
– О да, довольно часто. Свинец фиксирует пигмент на глине.
– Он ядовит?
– Мы принимаем меры предосторожности, конечно. Вы бы хотели побывать в нашей мастерской, мистер… мистер…
– Квиллер, вторая буква «в». Спасибо, мисс Берри. Я очень интересуюсь керамикой. Это правда, что от долгого лежания глина начинает пахнуть?
– Да, и еще как! И чем больше вы ее выдерживаете, тем эластичней она становится. Ее структура меняется.
Тут секретарша из приемной стала подавать знаки Квиллеру: его ждали сразу два телефонных аппарата. Он отрицательно покачал головой и продолжил разговор с мисс Берри.
– Я снял комнату рядом с мастерской на Риверроуд, – сообщил он керамистке. – Это прекрасное место. Вы знакомы с ним?
На другом конце воцарилось молчание…
– Вы не собираетесь, надеюсь, поднимать снова эту историю с Мортимером Мэленом?
– Кто это? – спросил Квиллер с чрезвычайной наивностью.
– Никто. Забудьте это имя.
– Я хотел вам сказать, – сообщил он загадочным голосом, – в моей комнате есть секретное отверстие в стене, выходящее в комнату для обжига. Мое любопытство превзошло все границы. Для чего оно, как вы думаете?
На другом конце провода опять замолчали.
– Какая ваша комната?
– Номер шесть.
– Это была комната мистера Пеннимана.
– Я не знал, что он был художником, – сказал Квиллер. – Я думал, он финансировал Центр искусств и издавал газету.
– Он был покровителем искусств, и его студия служила…
– …временным убежищем? – подсказал журналист.
– Я, видите ли, – осторожно добавила мисс Берри, – работала в мастерской Пеннимана много лет назад.
Он выразил удивление, а потом спросил, собирается ли она прийти на открытие выставки Грэма.
– Я не собиралась, но…
– Почему бы вам не прийти, мисс Берри? Я лично буду наливать вам шампанское.
– Может быть, приду. Я никогда не трачу времени на вернисажи, но вы кажетесь мне интересным молодым человеком. Ваш энтузиазм воодушевляет.
– Как мне там найти вас, мисс Берри?
– О, вы увидите меня. Седые волосы, челка, и я хромаю. И глина под ногтями.
Довольный тем, как убедителен он был, Квиллер положил трубку и на подъеме закончил статью о Максе Сорэле. Он отдал ее Райкеру и уже собрался было уходить, когда зазвонил телефон.
Мужской голос произнес:
– Это вы пишете статьи о ресторанах?
– Да, колонку для гурманов веду я.
– Я желаю дать вам совет. Чтобы ни строчки о «Телячьих нежностях».
– Почему это?
– Нам ни к чему, чтобы газеты печатали что‑либо о них, понятно?
– Вы связаны с этим рестораном… сэр?
– Я просто предупреждаю вас. Делайте, как говорят, а то потеряете больше половины рекламы. – Послышались короткие гудки.
Квиллер рассказал о звонке Райкеру:
– Он говорил, как эти крутые парни из гангстерских фильмов. Нет, пришить меня они не угрожают. Грозятся только снять рекламу. Может, кто‑то хочет уничтожить ресторан Сорэла? Ты ничего не слышал?
– Мда, спрошу об этом босса, – сказал Райкер, устало вздохнув. – Завтра выходит твоя статья о сырах, потом фермерский рынок, но то, что ты написал об этих «Окаменелостях», мы не можем напечатать. «Благоухающие креветки! Превосходные зубочистки!» Ты что, с ума сошел? Что у тебя там еще по программе?
– Клуб «Только толстяки». Я иду туда сегодня вечером.
– Какие‑нибудь новости от Джой?
– Ни слова. Но я уже расследую это дело. Если бы только у меня было немного свободного времени…
Квиллер встретился с Хикси в центре «Даксбери Мемориал». Она выглядела на редкость невыразительно, несмотря на пышный парик и узкий оранжевый в белый горошек костюм.
– У меня смешной вид? – спросила она. – Я потеряла накладные ресницы. Я все время что‑нибудь теряю. Везде, только не на весах. C’est la vie!
Обед у «Толстяков» проходил в зале для встреч и был отмечен исключительно скромной кухней.
Потом была небольшая проповедь для «тех, кто решил похудеть». Объявили чемпиона за текущую неделю. А несколько вероотступников, среди них и Хикси, исповедались в грехах. Подали коктейль из капустного сока, за ним последовали легкие закуски.
– А! Еще один постный суп! – воскликнула Хикси с поддельным восторгом. – Сегодня они действительно капнули в него немного бульона. А гренки! Таких я не пробовала со времен моего детства в Мичигане, когда я ела солому с крыши сарая… Вы думаете, это на самом деле гамбургер? – спросила она Квиллера, когда прибыло главное блюдо. – По‑моему, это семена винограда, склеенные при помощи эпоксидной смолы. Вам нравится брюссельская капуста? У нее вкус, как… у влажного папье‑маше. Мы дождемся десерта! Они делают его из воздуха, воды, угольной смолы, бикарбоната фосфора, растительного клея и искусственных ароматизаторов. Et voilà! – пирог со сливами! По дороге домой Хикси сказала:
– Если честно, то жизнь несправедлива. Почему я не родилась с прекрасной фигурой вместо блестящих умственных способностей и красивого лица? У меня нет мужчины, потому что я толстая, а толстая потому, что у меня нет мужчины.
– Вам нужно хобби, – посоветовал Квиллер. – Что‑либо, что будет вас увлекать.
– У меня есть хобби – поглощать еду, – сказала она в своей обычной бойкой манере. Но когда они поднимались по лестнице, эта беззаботная девица вдруг заплакала, закрыв лицо руками.
– Хикси, что с вами? – спросил Квиллер.
Она покачала головой и зарыдала.
Он взял ее за руку и повел по лестнице наверх.
– Пойдемте в номер шесть. Вы выпьете немного.
От его голоса слезы полились еще сильнее, и она пошла за ним как слепая. При виде их Коко встревожился: он никогда не видел плачущих людей.
Квиллер усадил ее в большое кресло, дал чистый носовой платок, зажег для нее сигарету и налил шотландского виски со льдом.

– С чего это вдруг такое море слез?
– О Квилл, – сказала она, – я так несчастна.
Он терпеливо ждал.
– Я не ищу миллионера или кинозвезду. Мне нужен обычный, самый обычный муж. Ну не совсем безмозглый и не совсем бездарный. Но и это не обязательно. Вы думаете, я хоть раз встретила такого? – И она рассказала ему историю своих срывов и неудач.
Ему не впервой было слушать подобные признания: молодые женщины часто доверялись ему.
– Сколько вам лет, Хикси?
– Двадцать четыре.
– У вас еще уйма времени.
Она покачала головой:
– По‑моему, мне никогда не удастся привлечь внимание того, кто мне нужен. Я не хочу, чтобы сегодня с одним, завтра с другим, но я привлекаю мужчин, которым нужны только такие. Мне нужно обручальное кольцо, новое имя, дети. Все как положено.
Квиллер посмотрел на ее платье, слишком короткое, слишком яркое, слишком обтягивающее. Он думал, какой ей дать совет. Может быть, тут могла бы помочь Розмари?
– Налейте мне еще, – попросила Хикси. – Почему ваш кот так смотрит на меня?
– Он переживает. Коко понимает, когда кто‑то несчастен.
– Я редко так расслабляюсь, но у меня недавно случилось несчастье. И я не спала пять ночей. Я вам расскажу, ладно? Вы такой сердечный.
Квиллер кивнул.
– Я только что порвала с женатым мужчиной. – Она остановилась, чтобы посмотреть на реакцию Квиллера, но он закуривал трубку, и она продолжала: – Мы не могли прийти к общему мнению. Он хотел, чтобы я уехала с ним, а я отказывалась. Только – как законная жена. Мне нужно брачное свидетельство. Права я?
– Вы играете по правилам.
– Все происходит так, как всегда. Он медлит с разводом, оттягивает его… Хорошее виски. Почему вы не пьете, Квиллер?
– Вы еще очень молоды.
Хикси не слушала его, целиком поглощенная своей бедой.
– Мы уже все решили. Мы собирались ехать в Париж. Я даже начала изучать французский, и тут Дэн объявил… – Она прикусила язык, с испугом взглянув на Квиллера.
У него на лице не дрогнул ни один мускул.
– Ну, теперь вы знаете, – сказала она, в отчаянии всплеснув руками. – Я не хотела, чтобы это у меня вырвалось. Ради бога не…
– Не беспокойтесь. Я не…
– Ужасно, если об этом узнает Роберт, он такой правильный. – Хикси остановилась и застонала от досады. – А Джой… вы ведь с ней друзья! Господи, как все перепуталось… Обещайте мне… Ваше виски такое… Не спала пять… Я так устала.
– От виски вы будете хорошо спать, – сказал Квиллер. – Проводить вас?
Хикси слегка покачивало. И когда Квиллер, поддерживая ее, шел по галерее, они столкнулись нос к носу с Шарлот Руп, которая возвращалась домой с работы. Ее губы сжались в тонкую линию, когда Квиллер пожелал ей доброй ночи.
Возвратившись к себе, он застал Коко за странным занятием: кот качался на картине.
– Прекрати! – рявкнул Квиллер. Он подошел к картине в стиле поп‑арт и снял ее с гвоздя. Отодвинул металлическую дверцу и заглянул в отверстие. Он увидел, что Дэн запихивает в одну из маленьких печей какие‑то вещи. Затем Дэн завел будильник и улегся спать.
Квиллер медленно оторвался от глазка. Он узнал эти вещи.

Шестнадцать

В среду Квиллер пропустил завтрак. У себя в комнате он приготовил растворимый кофе и занялся статьей о клубе «Только толстяки».
Коко сидел на письменном столе и как умел помогал хозяину: терся о кнопку табулятора и отставлял свой хвост так, чтобы он застревал под валиком, когда Квиллер переводил строку.
«На еженедельном обеде в клубе „Только толстяки“, – печатал журналист, – развлечение само по себе важнее Еды».
В дверь постучали, вошел Роберт Маус.
– Могу я нарушить ваше уединение в святая святых? – спросил адвокат, слегка наклоняясь, но не в обычном грациозном полупоклоне, а с видом человека, совершенно павшего духом. – У меня есть к вам дело, которое я хотел бы обсудить.
– Конечно. Я слышал, у вас было незапланированное путешествие по стране. Вы выглядите уставшим.
– Да, это так. Но причина в другом. Дело в том, что… Вернувшись, я нашел дом в состоянии… хаоса.
– Вы присядете?
– Спасибо.
Коты, прижавшись друг к другу, угрюмо наблюдали за гостем с обеденного стола.
– Я полагаю, – сказал адвокат, – что это и есть два знаменитых кота‑гастронома.
– Да, большой – это Коко, а поменьше – Юм‑Юм. Когда вы приехали?
– Вчера вечером. И столкнулся со многими недоразумениями, которые я постараюсь перечислить, если это будет в моих силах. На открытие выставки приглашены триста человек, а мы остались без слуги. У миссис Мэрон аллергический ринит. Теннисный клуб – наш сосед на западе – подал жалобу по поводу зловонного дыма из наших труб. Старшие компаньоны «Тихэндл, Хенсблоу, Бэррис, Маус и Касл» уведомляют меня, что из‑за вашей статьи во вчерашней газете крупные клиенты изменили отношение к нашей фирме.
– Извините, если я…
– Это не ваша вина. Однако… Позвольте мне сказать еще одну вещь. Многоуважаемая мисс Руп пожаловалась на возмутительное поведение в этом доме… Минутку, прошу вас, – сказал Маус, когда Квиллер попытался его прервать. – Нам всем хорошо известно, что леди, о которой идет речь, является, можно сказать, сплетницей. Но мы должны быть благосклонными к жалобщице по известным причинам…
– Можно и без преамбулы, – сказал Квиллер. – Что у нее за претензии?
Маус прочистил горло:
– Одну особу женского пола, проживающую здесь, видели в номере шесть в позднее время en négligé. Вторую особу женского пола видели, когда в поздний час она покидала номер шесть в состоянии алкогольного опьянения.

Квиллер подул в усы:
– Надеюсь, вы не считаете, что я должен удостоить эти сплетни объяснением?
– От вас не требуется и даже не ожидается объяснений, – сказал Маус. – Однако позвольте мне определить позицию. Фирма, с которой я имею честь быть связанным, чрезвычайно консервативна. В году от Рождества Христова тысяча девятьсот тринадцатом один из членов фирмы, позже известной как «Тихэндл, Тихэндл и Уайтбред», был исключен из нее за преступление, состоявшее в том, что он выпил на приеме три бокала пунша. Таким образом, я нахожу обязательным избегать даже упоминания о неподобающем поведении в моем доме. Любой намек на такое поведение, достигнув ушей моих коллег, вызовет в фирме, мягко говоря, замешательство. И лишит меня, по всей вероятности, моей доли. Сам факт, что я владелец дома, где сдаются комнаты с пансионом, накладывает на меня пятно.
– Я полагаю, – сказал Квиллер, – что под крышей вашего дома случаются события и гораздо серьезнее, чем те, которые вы изволили охарактеризовать как «неподобающее поведение». И если бы вы…
– Избавьте меня от подробностей. Когда пройдет суматоха сегодняшнего дня, я…
Зазвонил телефон.
– Извините, – сказал Квиллер. Он подошел к столу и поднял трубку: – Да… чем могу быть полезен?.. Превысил? Что вы имеете в виду? – Он открыл ящик стола, достал свою чековую книжку и, держа трубку между щекой и плечом, нашел текущий баланс. – Тысяча семьсот пятьдесят? Неправильно. Я выписал чек на семьсот пятьдесят! Семьсот пятьдесят долларов… Удивительно. Какая там подпись?.. Обе подписи достаточно читаемы? Как выглядит первая?.. Тогда это подделка. И кто‑то воспользовался этой суммой… Спасибо, что позвонили мне. Я проверю у себя… Нет, я не думаю, чтобы тут возникли какие‑нибудь проблемы. Я вам позвоню.
Квиллер повернулся к гостю, но адвокат уже ушел, закрыв за собой дверь. Журналист сел, чтобы обдумать свой следующий шаг. В подписи на чеке отсутствовали столь характерные для Джой неправильности. Очевидная подделка…

В четыре часа сумрачный Большой зал был освещен лишь рассеянным светом из высоких окон. Лучи падали на драгоценные предметы на пьедестале в центре. В этом драматическом свете живая глазурь сверкала, притягивала, гипнотизировала. По залу были расставлены грациозные произведения Джой: миски, горшки, вазы, кувшины – испещренные серыми и серо‑зелеными пятнами, необработанные и одновременно гладкие, как полурастаявший лед. Кроме того, экспонировались старые работы Дэна: грубые, примитивной формы, в черно‑коричневых и синих тонах, украшенные лепешками из глины, напоминавшими сильно подгоревшие бисквиты.
Под балконами, по обе стороны зала, стояли столы, уставленные корзинами льда, стаканами для шампанского и подносами с закусками. Прислуживали ученики художественной школы, неуклюжие в своих белых халатах не по росту.
Квиллер прошел через зал, встречая обычную публику вернисажей: тут были расхаживавшие с ученым видом владельцы музеев; высокомерные директора картинных галерей, не спешившие выражать свои суждения, коллекционеры, шушукавшиеся группами, преподаватели, объяснявшие что‑то друг другу; различные художники и мастера, пришедшие выпить шампанского на халяву; Джек Смит, художественный критик «Прибоя», выглядевший гробовщиком, страдающим от хронического гастрита; старушка‑репортер из «Утренней зыби», заносившая в блокнот, во что одеты гости.
Был здесь и Дэн Грэм – как всегда, какой‑то облезлый, но светившийся от тщеславия, хотя и пытавшийся скрыть его под маской скромности; глаза у него так и бегали в ожидании комплиментов, и он хмурился всякий раз, когда кто‑нибудь спрашивал о миссис Грэм.
– Увы, – говорил он, – она работала как лошадь, и чуть было не надорвалась, поэтому я отправил ее на отдых во Флориду. Я не хочу ее потерять.
– Должно быть, гончарное дело процветает, – сказал Квиллер Грэму, – если вы могли себе позволить угощение вроде этого.
Дэн криво усмехнулся:
– Я получил шикарный заказ от одного ресторана в Лос‑Анджелесе и большой аванс. Вот и пошел на издержки. Маус обеспечивает угощение. – Он кивнул в сторону столов с закуской, куда миссис Мэрон подносила новые блюда с крабами, бутербродами с ветчиной, булочками с сыром, сэндвичами с огурцами, фаршированными грибами, розетками с различной начинкой.
Квиллер поискал глазами Джека Смита.
– Что ты думаешь о живой глазури Дэна?
– Я просто не нахожу слов. Он сделал невозможное, – сказал критик с мраморным от удивления лицом. – Как он этого достиг? Как получил этот великолепный красный цвет? Я видел его изделия на общей выставке прошлой зимой. Они имели вид керамических труб для водостока. Что я и сказал. Ему это не понравилось, но это было так. Он многого достиг с тех пор. Все дело, конечно, в глазури. По форме они ужасно примитивны. Эти бесформенные кувшины! Сделанные при помощи скалки… Вот если бы он положил свою глазурь на ее кувшины. Я собираюсь это предложить в моей статье.
Квиллер поймал на себе взгляд девушки в огромных очках. Он подошел к ней.
– Права я была, что пришла сюда, мистер Квиллер? – спросила она застенчиво. – Вы сказали, чтобы я подождала сорок восемь часов…
– Что‑нибудь от Уильяма?
Она отрицательно покачала головой.
– Вы проверили ваш счет?
– Его не трогали, только банк добавил двадцать шесть процентов.
– Тогда дайте знать в полицию. И не беспокойтесь. Вы хотите что‑нибудь выпить или съесть?
– Нет, спасибо. Я, пожалуй, пойду домой.
Квиллер проводил ее до двери и показал, где останавливается автобус.
Возвратившись, он прошелся по залу и с удивлением увидел братьев Пенниманов. «Сиамские близнецы», как их называли некоторые дерзкие горожане, редко посещали мероприятия ниже по статусу, чем выставка французского постимпрессионизма.
Пока гости оказывали им почтение, к которому обязывало их богатство и имя, братья внимали с видом озадаченных кретинов – с выражением, не сходившим с их лиц на художественных выставках. Они, как однажды сказали Квиллеру, давали на «Утреннюю зыбь» деньги, а вот мозги… Он проник в толпу, окружившую «сиамских близнецов», и способом, известным только опытным журналистам, увел их в сторону от просителей и прихлебал.
– Как вам нравится шоу? – спросил он.
Бейзил Пенниман, у которого левый глаз слегка косил, взглянул на брата Бейли.
– Интересно, – сказал Бейли.
– Вы видели когда‑нибудь такую глазурь?
Теперь Бейли перебросил мячик разговора Бейзилу, вопросительно посмотрев на него.
– Очень интересно, – сказал Бейзил.
– Я надеюсь, наша беседа не для печати? – спросил Бейли, внезапно насторожившись.
– Нет, я не занимаюсь искусством, – сказал Квиллер, – просто живу здесь. Это ваш отец построил это здание?
Братья осторожно подтвердили.
– Должно быть, в таком старом здании много секретов, – вызывающе сказал Квиллер. Ответа не последовало, но он заметил какое‑то скрытое движение. – Прежде чем покинуть город, миссис Грэм оставила мне документы, касающиеся раннего периода мастерской. Я их еще не читал, но полагаю, они стали бы прекрасным материалом для статьи. Нашим читателям нравится исторический материал, особенно если он сопряжен с любопытными деталями частной жизни.
Бейзил с тревогой посмотрел на Бейли.
Бейли покраснел:
– Вы не можете печатать ничего без разрешения.
– Миссис Грэм пообещала бумаги нам, – сказал Бейзил.
– Они являются собственностью семьи, – сказал Бейли.
– Они принадлежат семье, – эхом отозвался его брат.
– Мы можем прибегнуть к закону, чтобы получить их.
– А что в этих бумагах? – спросил шутливым тоном Квиллер. – Должно быть, очень острый материал! Может, он даже интереснее, чем я предполагал.
– Если вы это напечатаете, – сказал Бейли, – мы… мы…
– Подадим на вас в суд, – закончил Бейзил.
– Мы подадим в суд на «Дневной прибой». Это нечестно, вот что это такое! – Бейли покраснел еще больше.
Бейзил дотронулся до руки брата:
– Не горячись! Помни, что тебе сказал доктор.
– Извините, если я потревожил вас, – сказал Квиллер. – Я просто пошутил.
– Пошли, – сказал Бейли Бейзилу, и они быстро удалились из зала.
Квиллер злорадно крутил усы, когда вдруг заметил высокую худощавую седоволосую женщину, шедшую через зал, то и дело останавливаясь.
– Инга Берри! – воскликнул он. – Я Джим Квиллер.
– Я полагала, что вы гораздо моложе, – сказала она, – у вас столько энтузиазма в голосе и… наивности, если вы простите мне это слово.
– Спасибо, – сказал он. – Могу я налить вам шампанского?
– Почему бы и нет? Мы быстро посмотрим на грязные старые кувшины, а потом сядем в уголке и мило поговорим… О боже мой! – Она увидела живую глазурь и почти бегом, опираясь на сложенный зонтик, помчалась к сияющему предмету. – Это… Это лучше, чем я ожидала!
– Нравится?
– Я, кажется, пойду сейчас домой и уничтожу собственные работы! – Она быстро допила шампанское. – Одно замечание: просто стыд класть такую глазурь на глину.
– То же самое говорит и наш критик.
– Он прав… первый раз в жизни. Можете передать ему мои слова. – Она остановилась и устремила взгляд в другой конец зала: – Это Шарлот Руп? Я не видела ее уже сорок лет. Все, кроме меня, стареют.
– Еще один бокал шампанского?
Мисс Берри критически посмотрела вокруг:
– И это все, что у них здесь есть?
– У меня, в номере шесть, есть шотландское виски и бурбон, если вы соблаговолите подняться, – предложил Квиллер.
– Прекрасно!
– Я знаю, керамисты много пьют из‑за пыли.
– Всезнайка! – Она ткнула его своим зонтиком. – Откуда вам это известно? Все‑то вы знаете!
По лестнице она поднималась медленно, припадая на одно колено, а когда дверь в номер шесть открылась, воскликнула:
– Какие воспоминания! Какие здесь были вечеринки! Мы были словно дьяволы!.. Привет, коты… Так где то отверстие, о котором вы мне говорили?
Квиллер открыл дверцу, и мисс Берри посмотрела сквозь проем.
– Да, – подтвердила она, – Пенниман, видимо, использовал это потайное окно для подглядывания.
– За кем он шпионил?
– Это долгая история. – Мисс Берри села, постанывая. – Артрит, – объяснила она. – Я благодарю Господа, что это случилось с моими ногами. Будь это руки, я перерезала бы себе горло. Руки для керамиста – все его достояние. А самое совершенное орудие – большой палец… Спасибо. Вы очень умны и внимательны. – Она взяла бокал с бурбоном. – Да, все здесь так и кипело в былые времена. Мастерская прямо жужжала. Работали художники, ткачи, кузнец. У Пеннимана была любимица – очень красивая девушка. Но как гончар никуда не годилась. Потом пришел молодой скульптор, и они влюбились друг в друга. Он был красив, как принц. Они пытались сохранить свою связь в тайне, но папа Пенниман докопался, и вскоре… тело молодого скульптора нашли в реке… я вам рассказываю все это, потому что вы не такой, как все журналисты. Да и все это уже быльем поросло. Вы, должно быть, недавно в городе?
Квиллер подтвердил.
– Как вы думаете, это был несчастный случай, самоубийство или…
Мисс Берри ответила не сразу.
– Официальное заключение подтвердило версию самоубийства, но у некоторых из нас – вы же ничего об этом не напишете, правда? – у некоторых из нас были подозрения. За нами гонялись репортеры, но мы крепко держали язык за зубами. Мы знали, с какой стороны наш кусок хлеба намазан маслом.
– Вы подозревали… Попси?
Мисс Берри испугалась:
– Попси! Откуда вы… Ну ладно. Бедная девушка прыгнула вскоре после этого в реку. Она была беременна.
– И никто не вмешался? Вы ничего не сделали?
Она пожала плечами:
– Что мы могли сделать? Старик Пенниман был богатым человеком. Он давал много денег городу. И у нас не было доказательств… Он уже умер. Шарлот Руп, та женщина, которую мы видели внизу, служила у него тогда секретаршей. Она часто приходила на наши вечеринки, но в нашу компанию не входила. Ух какие мы были шальные! Нынешняя молодежь думает, что это они изобрели свободную любовь. Посмотрели бы они на нас в то время! Прекрасно, когда тебе уже семьдесят пять и весь этот вздор позади… Привет, кошки, – сказала она снова.
Коты смотрели на нее со своей голубой подушки: Коко так, будто понимал каждое слово, а Юм‑Юм – словно впервые видела человека.
– Почему Шарлот Руп, – спросил Квиллер, – ходила к вам, если не была в вашей компании? – Он не торопясь раскуривал трубку.
– Поговаривали, что у нее с боссом любовь и она ревновала его к этой красавице. – Мисс Берри понизила голос. – Мы всегда думали, что это Шарлот рассказывала Пенниману обо всем, что творилось за его спиной.
– Почему вы так думали?
– Свели воедино ряд фактов и сделали выводы. После трагедии у Шарлот случился нервный срыв, и она отказалась от места. Я тогда не знала, что с ней стало. И если бы кто‑то не рассказывал ему, зачем было пробивать эту дыру в стене? – Она наклонилась и выразительно указала на нее пальцем. – Как раз перед самой трагедией Пенниман пригласил мастеров нарисовать фреску в египетском стиле. Теперь я понимаю, зачем ему это понадобилось! – Мисс Берри допивала из бокала, размышляя о прошлом. – Пенниман денег не жалел, но попробовал бы кто стать у него на пути! Нежелательно, чтобы что‑либо из этого попало в газету.
– Если только мы не решим начать газетную войну, – сказал Квиллер. Он всегда поражался, как легко люди исповедуются газетчикам, а потом удивляются и возмущаются, когда их процитируют в газете.
Зазвонил телефон.
Квиллер поднял трубку:
– Алло… Одд Банзен сказал вам, что мы хотим?.. Уже?.. Быстро! Что вы нашли?.. Бутылки от вина! Еще что‑нибудь?.. Что за черепки? Все?.. Вы не могли бы определить, какие черепки: круглые или квадратные?.. Понятно… Спасибо вам большое. Надеюсь, там было не слишком холодно?.. Позвоните мне, если вам будет что‑нибудь нужно.
Квиллер пригласил мисс Берри на ужин, но она сказала, что у нее другие планы. Провожая ее к дверям, он небрежно спросил:
– Что произойдет, если слишком быстро растапливать печь?
– Пропадет работа целого месяца! Посуда взрывается! Это самый впечатляющий салют, какой вы когда‑либо слышали. Хлоп! хлоп! хлоп! – один за другим, и ничего невозможно сделать.
Квиллер был рад, что у мисс Берри оказались другие планы. Он хотел поужинать в одиночестве и поразмышлять. Сначала он позвонил Дэну Грэму и пригласил его на выпивку после ужина. Отпраздновать. Потом отправился в «Морской приют» Джо Пайка.
Ситуация была затруднительной. У него скопилось достаточно косвенных данных, свидетельствовавших, что было совершено преступление, но никаких прямых улик, кроме подделанного чека. И вдобавок ко всему информация от водолаза не помогла. Черепки, найденные в реке, были от разбитых кувшинов. Они были круглыми – несомненно, работа Джой, а не Дэна. Голубые и зеленые цвета, описанные водолазом, были не чем иным, как живой глазурью. Они светились даже в грязной воде.
Пока Квиллер ел черепаховый суп, он считал, что ситуация безнадежна. Принявшись за жареных моллюсков, Квиллер приободрился. Когда он заканчивал красную рыбу, ему пришла в голову идея, а с салатом пришла решимость. Он решил сделать смелый шаг – бросить Дэну вызов и вынудить сознаться. Самое главное было найти нужный подход. Квиллер был уверен, что справится с этим.
Дэн пришел в номер шесть около девяти часов; сияя от дневного успеха и похлопывая себя по животу, он сказал:
– Вы пропустили прекрасный ужин – свиные котлеты с пюре. Я не люблю кухню Мауса, но миссис Мэрон может приготовить изумительные блюда, если захочет. Я большой любитель мяса с картошкой. А вы?
– Я могу есть все что угодно, – сказал Квиллер через плечо, встряхивая кубики со льдом. – Что вы хотите к бурбону?
– Немножко имбирного пива. – Дэн удобно устроился в большом кресле. – Моя первая жена прекрасно готовила.
– Так Джой – ваша вторая жена?
– Да. С первой у нас ничего не получилось. Однако кулинарка она была прекрасная. Она могла приготовить цыпленка так, что вы думали, будто едите ростбиф.
Квиллер налил Дэну коньяку, а сам взял стакан пива и произнес тост, поздравив Дэна с успехом выставки. Потом посмотрел, где коты: он всегда смотрел, как они реагировали на посетителей, и часто их поведение влияло на его настроение и действия. Они спрятались за книгами на полке. Наверху виднелся лишь кончик хвоста, завернувшийся вокруг «Истории Англии». Но хвост не отдыхал, а ритмично поднимался и опускался. Это означало, что Коко слушает. Квиллер знал, что это хвост Коко. У Юм‑Юм хвост был слегка загнут на конце. После того как Дэн процитировал все комплименты, которых удостоился на вечере, Квиллер сделал серьезное лицо и сказал:
– Прямо не знаю, верить вам или нет.
– Что такое?
– Иногда я думаю, что вы только и делаете, что лжете. – Квиллер говорил самым искренним тоном. – Кажется, вы все время пытаетесь меня обмануть.
– Что вы имеете в виду? – Дэн не понимал, шутят ли с ним или говорят всерьез.
– Ну вот, например, вы сказали мне, что выключили колесо, когда волосы Джой запутались в нем, и спасли ей жизнь. Но и вы, и я прекрасно знаем, что она никогда не работала на электрическом колесе. По‑моему, вы просто хотели выставить себя героем. Ну, давайте признавайтесь! – В глазах Квиллера мелькнули лукавые искорки.
– Нет, вы меня неправильно поняли. Гончарный круг сломался, а она спешила закончить несколько вещей к обжигу. Вот и пустила электрическое колесо. Это ведь, кажется, не запрещено законом?
– А потом вы сказали мне и Банзену, что у вас в подвале крысы, но все знают, что Маус травит грызунов каждый месяц. Что же вы голову мне морочите?
– Хорошо. Получайте, – произнес Дэн, расслабившись: он решил, что журналист шутит. – Вы, ребята, не тем занимались. Вы хотели выжать что‑нибудь стоящее из этого подвала. А стоящее – это живая глазурь. Я прав? Нет толку тратить время на неинтересные вещи. Я знаю, как дорого вам время. Я хотел сразу отвести вас в комнату для обжига. Вот и все. Полезно иногда использовать психологию?
Квиллер сосредоточенно раскуривал трубку, будто это было его главной заботой.
– Хорошо – пуф‑пуф – пусть так – пуф‑пуф. Но как насчет этой истории, что Джой уехала в Майами? Пуф‑пуф. Чтобы отдохнуть и расслабиться. Она ненавидит Флориду.
– Я знаю, она всегда говорила так, но именно туда она и поехала. Там этот чудак Гамильтон. Я думаю, она поехала, чтобы встретиться с ним. Между ними что‑то есть, вы знаете. Джой не святая, коли понимаете, о чем речь.
– Тогда почему вы не отправили ей туда одежду – пуф‑пуф, – как она просила вас? Зачем вы сожгли ее? – Квиллер критически осмотрел трубку. – Что‑то не то с этим табаком, – сказал он вслух, а про себя добавил: «Смотри Квилл, ты стоишь на тонком льду».
– Это были вещи, которые ей не нужны, – попытался оправдаться Дэн. – Когда сжигаешь одежду в печи, можно получить особенный эффект. Можно делать всякие штуки, контролируя обжиг… Как вы узнали? – Глаза Дэна приобрели на мгновение стальной оттенок.
– Вы знаете, каковы мы, журналисты, Дэн! Мы всегда шныряем в поисках чего‑нибудь. Это наша профессиональная болезнь, – любезно объяснил Квиллер. – У меня есть сыр, хороший рокфор.
– Нет, я наелся. А вы умеете доставать не хуже моей жены. Играете, как собака с костью.
– Не расстраивайтесь. Я ведь просто играю. Вам налить еще? – Квиллер наполнил ему бокал. – Отлично! Еще один вопрос. Вы сказали, что никуда не едете, но, по слухам, отправляетесь в Париж.
– Черт побери! Ну вы и проныра. – Дэн почесал щеку. – Хикси, верно, проболталась. Мне что‑то надо было ей сказать, чтобы отвязаться от нее. Она никак не отстает.
– Но вы действительно собираетесь уехать? У меня есть друг, который хотел бы занять мастерскую, если вы ее оставите.
– Между нами, – сказал керамист, понижая голос, – я даже не могу этого сделать. Я бы уехал в Калифорнию, если бы мог расторгнуть контракт с Маусом. Но я не хочу ничего говорить, пока окончательно не решу.
– И поэтому вы разбили все эти кувшины и потопили их в реке?
У Дэна отвисла челюсть:
– Что?
– Зеленые и голубые кувшины. Их сияние видно даже с берега. Это, должно быть, живая глазурь.
– А… эти. – Дэн сделал большой глоток. – Они были бракованные. Когда у меня получилась новая глазурь, я попробовал ее на кувшинах, которые полопались во время обжига. Зачем их хранить? Я на них экспериментировал.
– А зачем бросать их в реку?
– Вы что, смеетесь? Чтобы сэкономить немного денег. За накопление мусора налагают штрафы. И этот вымогатель Маус заставляет меня платить за отправку мусора.
– Но почему среди ночи?
Дэн пожал плечами:
– День или ночь – какая разница? Перед выставкой приходится работать двадцать четыре часа в сутки. Во время обжига через каждые два часа проверять печь… Да кто вы такой? Полицейский, что ли?
– Это моя старая привычка, – сказал Квиллер; лед становился тоньше. – Когда я вижу, что что‑нибудь не вписывается в общую схему, я должен это проверить… Как, например… когда я выписываю чек на семьсот пятьдесят долларов, а кто‑то добавляет еще тысячу. – Он внимательно смотрел на Дэна.
– Что вы имеете в виду?
– Чек, который я дал Джой, чтобы она могла уехать на отдых. Вы обналичили его. Вы должны знать, что я имею в виду. – Квиллер ослабил галстук.
– Да, обналичил, – сказал Дэн. – Но там было тысяча семьсот пятьдесят. Джой срочно уезжала и забыла его. Она бы даже голову свою забыла… Она позвонила из Майами и сказала, что забыла чек на тысячу семьсот пятьдесят долларов. И попросила меня обналичить его и послать ей половину. Она велела использовать остаток на открытие выставки.
– Сегодня утром вы мне сказали, что вечер был финансирован фирмой из Лос‑Анджелеса.
– Я хотел скрыть, – сказал Дэн с виноватым видом, – что она дала мне половину денег. Не хотел раздражать вас… Вы уверены, что чек не на тысячу семьсот пятьдесят? Как можно было добавить тысячу?
– Очень просто, – сказал Квиллер, – поставить единицу перед цифрами и тысячу перед словом семьсот.
– Тогда она это и сделала, потому что я этого не делал. Я вам сказал, что она не святая. Если бы вы были женаты на ней пятнадцать лет, вы бы поняли. – Дэн нетерпеливо заерзал в кресле. – Господи, какой же вы проныра. Если бы я не был интеллигентным человеком, я дал бы вам в рожу. Но, чтобы доказать, что между нами нет обид, я хочу подарить вам кое‑что. – Он встал. – Я скоро вернусь. А чтобы вы не захотели что‑нибудь бросить в мой стакан, пока меня не будет, беру его с собой.
В этот момент Квиллер почувствовал неуверенность. Он выписывал этот чек без очков, очень волновался. Может быть, он сам ошибся. Он ходил по комнате, ожидая Дэна.
– Коко, что ты прячешься? – пробормотал он, обращаясь в сторону книжного шкафа. – Вылезай и поддержи меня.
Ответа не последовало. Но хвост яростно задвигался.
Вскоре вернулся Дэн с двумя кувшинами. Один из них походил на кубическую урну с плоским основанием, другой – на цветочный горшок. Первый был покрыт редкой по красоте красной глазурью.
– Вот, – сказал он, ставя их на стол. – В знак благодарности за то, что вы делаете для меня в газете. Вы сказали, что вам нравится красный. Большой кувшин для вас, а голубой для фотографа. Он хороший парень. Попросите, чтобы он дал мне пару фотографий… Вот, возьмите. Не стесняйтесь.
Квиллер отрицательно покачал головой:
– Мы не можем их принять. Они слишком ценные. – Красные кувшины, как он помнил, оценивались на выставке четырехзначными числами.
– Да что вы, – сказал Дэн, – возьмите. Всю живую глазурь я продал. Люди расхватали все. У меня такая пачка чеков, что вы бы с ума сошли, увидев ее. Сделайте что сможете для меня в газете – и мы квиты.
Дэн ушел, и Квиллер почувствовал, как у него горит лицо. Ничего у него не получилось. Или он был неправ, или защита Дэна оказалась безукоризненной. Жалкая внешность гончара была обманчива. Она скрывала скользкую натуру. Он был слишком изворотлив.
С полки послышался звук одобрения, и появился кот – сначала гладкий коричневый хвост, потом зад, более светлое тело и коричневая голова. Коко отряхнулся, причесал и пригладил свой мех.
– Я думал, что просчитал все варианты, – сказал ему Квиллер. – Но теперь я вовсе в этом не уверен.
Коко ничего не ответил, спрыгнул со шкафа на кресло, а потом на стол. Он остановился, раздумывая, прежде чем подойти к красной урне. Низко опустив тело, с напряженным хвостом, он едва дыша приблизился к ней, словно она была живым существом. Осторожно понюхал поверхность, при этом его усы резко поднялись вверх, нос сморщился, зубы обнажились. Он снова принюхался, издал звук, который начался как далекий стон и закончился ужасающим воплем.
– Мы оба не можем ошибаться, – сказал Квиллер, – этот человек лжет. Джой мертва.

Семнадцать

Джой ненавидела реки: она боялась их. Теперь и у Квиллера появилось похожее чувство к черной воде под окном. Даже Коко шарахался от воды, когда они исследовали пирс. Много лет назад Морт и Элен закончили здесь свои дни, совсем недавно – маленький ребенок, а теперь, может быть, Джой и Уильям.
На реку опускался туман. Гудели катера, и сирены на маяке в Плюм‑Пойнт стонали как по умершему. Квиллер набрал номер газетного отдела в полиции. И, ожидая, пока позовут ночного дежурного из «Прибоя», размышлял. Живая глазурь была открытием Джой; он сам видел, как Дэн переписывал формулы из ее блокнота в свой журнал. Если это было правдой, все остальное становилось на место: отказ Дэна показать работы перед выставкой, осколки керамики в реке, похожие на то, что делала Джой; единодушное мнение посетителей выставки, что глазурь была слишком хороша для форм, на которые она наложена. И все‑таки Дэну досталась вся слава за живую глазурь. Разве он посмел бы сделать это, если бы Джой была жива?
Лодж Кендал ответил громовым голосом по телефону.
– Извини, что снова тебя беспокою, Лодж, – сказал Квиллер, – помнишь, о чем я спрашивал тебя на прошлой неделе? Меня интересует все, что обнаружат в реке. Где обычно находят тела?.. Очень далеко?.. Сколько времени проходит, прежде чем их отнесет к острову? Не плохо бы уведомить полицию, хотя у меня еще нет безусловных доказательств. Мог бы ты привести лейтенанта Хеймса завтра на заседание пресс‑клуба?.. Прекрасно! Сделай что можешь. А еще лучше, если ты приведешь его в «Телячьи нежности», я закажу… Да, жду с нетерпением!
Коко все еще был на столе, подозрительно разглядывая красный сосуд. Маленький голубой горшок сверкал так же фантастично, но его Коко игнорировал.
Квиллер помнил, что коты не различают цветов. Ему сказала об этом Джой. Стало быть, красный кувшин привлекал его чем‑то другим. С другой стороны, красная книга тоже раздражала Коко: он уже дважды сбрасывал ее с полки на пол.
Квиллер нашел книгу между двух больших толстых томов, куда он поставил ее для надежности. Это была книга по керамике, и Квиллер решил просмотреть главы о перемешивании глины, использовании круга, обработке края, основания, выработке формулы глазури, закладке печи и обжиге. Книга заканчивалась большой статьей по истории керамики с пересказом легенд, посвященных гончарному делу. Не дочитав и до половины, Квиллер почувствовал тошноту, кровь бросилась ему в лицо, и он схватился за ручки кресла. В ярости он вскочил и запустил книгой в красный кувшин, который упал со стола. Коты разбежались, кувшин вдребезги разбился о керамический пол.
Все еще держа книгу в руке, Квиллер ринулся из комнаты и по галерее понесся в первую комнату. Роберт Маус подошел к двери, завязывая кушак на фланелевой куртке.
– Мне нужно поговорить с вами, – резко сказал Квиллер.
– Конечно‑конечно. Входите. Я думаю, вы слышали о ночном происшествии: в «Телячьих нежностях» угрожают взорвать бомбу… Мой дорогой друг, вы больны, вы весь дрожите?
– У вас в доме сумасшедший! – выкрикнул Квиллер.
– Сядьте, успокойтесь! Бокал шерри?
Квиллер яростно запротестовал.
– Черный кофе?
– Дэн убил свою жену!
– Что? Что вы сказали?
– И возможно, Уильяма. И думаю, кот Джой был первой жертвой. На нем ставился эксперимент.
– Минуту, прошу вас, – сказал Маус. – Я не могу понять, какая тут связь. Повторите, пожалуйста. Медленно. И сядьте.
Квиллер рухнул в кресло, словно у него подкосились ноги.
– Я бы выпил чашечку кофе.
– Минуту. Я налью вам.
Адвокат ушел в кухню, и Квиллер собрался с мыслями. Когда Маус вернулся с кофе, он уже лучше контролировал себя. Он связно изложил свои подозрения:
– Первым пропал кот Грэмов, потом Джой, потом Уильям. Я утверждаю, что он их всех убил. Надо что‑то делать.
– Вы слишком спешите с обвинением! Где ваши доказательства, позвольте вас спросить?
– Прямых доказательств нет, но я уверен. – Квиллер нервно дотронулся до усов; он подумал, что лучше не упоминать о поведении Коко. – Я собираюсь завтра встретиться с детективом по расследованию убийств.
Маус поднял руку:
– Минуту! Давайте подумаем о последствиях, прежде чем сообщать властям.
– Последствия! Вы имеете в виду, какое это произведет впечатление? Извините, Маус, но огласка теперь неизбежна.
– Простите, но что привело вас к… ужасному заключению, будто Грэм…
– Все указывает на это. Джой всегда была талантливей своего мужа. И вот она изобретает замечательную глазурь, что окончательно утвердит ее превосходство. А он эгоист, каких свет не видывал. Ему нужно внимание и признание. Решение просто: избавиться от жены, наложить ее глазурь на свои собственные сосуды и прославиться самому. Браку все равно конец. Так почему бы не… Я говорю вам, это правда! И как только Джой не стало, Дэн решил избавиться от всех ее кувшинов с новой глазурью. Мы нашли черепки…
– Простите, – прервал его адвокат, – но этот ужасный рассказ звучит как плод воспаленного воображения.
Квиллер игнорировал его замечание.
– Дэн обнаруживает, что Уильям подозревает его. Значит, надо заставить Уильяма замолчать. Вы должны признать, что Уильям до сих пор отсутствует.
Адвокат оторопело смотрел на него – он не верил.
– И более того, – продолжал журналист, – Дэн собирается покинуть Америку. Надо действовать быстро!
– Разрешите задать вам один вопрос: у вас есть вещественные доказательства?
– Тела? Их не найдут. Сначала я думал, что он утопил их в реке. Но потом я прочитал в этой книге, – Квиллер потряс красным томом перед недоверчиво слушающим его Маусом, – что в древнем Китае тела нежелательных младенцев бросали в печь для обжига.
Маус не двигался. Он был ошеломлен, убит!
– Печи в этом доме достигают температуры две тысячи триста градусов! Я повторяю, тел не найдут.
– Какой ужас! – шепотом произнес адвокат.
– Помните, Маус, на прошлой неделе из теннисного клуба жаловались насчет дыма? Уильям сообразил: что‑то не так. Обычно кувшины обжигают двое суток – двадцать четыре часа печь нагревают, двадцать четыре остужают, – ибо, если процесс ускорить, они взорвутся. Уильям сказал мне, что Дэн слишком накалил печь. Дверь в мастерскую была закрыта, но Уильям знал о секретном отверстии, выходящем в комнату для обжига… Вы знаете о нем?
Маус кивнул.
– В этой книге есть еще один рассказ, – сказал Квиллер. – Много веков назад в Китае в печь, пока ее загружали, попало животное. Оно сгорело, и горшки приобрели превосходный красный цвет.
Адвокату было явно не по себе.
– Кот Джой был, по всей вероятности, первым опытом, – добавил Квиллер.
– Я плохо себя чувствую, – сказал Маус. – Давайте обсудим это утром. Я должен подумать.
Квиллер не заснул в эту ночь. Он вставал и ложился, пробовал читать, ходил по комнате. Коко тоже не спал, с волнением глядя на хозяина. Один раз Квиллер даже подумал, а не напиться ли ему, но поймал взгляд Коко и отказался от этой мысли. Потом он вспомнил о снотворном в аптечке. Он принял двойную дозу.
Вскоре он заснул и спал крепко, без снов. Ревел горн; перекрывая его, ревели сирены катеров, но он ничего не слышал.
Внезапно что‑то вырвало его из наркотического сна, и он сел в темноте. Ему показалось, что он слышал взрыв. Он потряс головой, вспоминая, где он находится. Печь! Вот что это было, сказал он себе. Печь взорвалась. Он включил настольную лампу.
Нет, взрыва не было. Это был грохот падающего тела, глухой удар головой о каменный пол и звон разбитого стекла. На полу с окровавленной головой лежал Дэн Грэм, его ноги опутала паутина серых ниток.
Комната, как гигантской паутиной, была оплетена ярдами и ярдами нитей.
На верху шкафа сидел Коко, уши у него воинственно торчали, глаза горели.

– Вот как это все произошло, – объяснил Квиллер Розмари, когда она зашла в номер шесть перед обедом в четверг. Он первый раз облачился в свой новый костюм, собираясь отправиться с Розмари обедать в «Телячьи нежности», благо весы показывали, что он сбросил десять фунтов. И чувствовал себя на десять лет моложе.
– Коко гонял ночью ваш клубок по комнате и всю ее опутал, – сказал он, – и Дэн запутался в темноте.
– Откуда вы знаете, что это Коко сплел сеть? – спросила Розмари. – По‑моему, это была Юм‑Юм.
– Я преклоняюсь перед вашей женской интуицией. Извините меня за неуважение к женщинам.
– Чем Дэн собирался ударить вас? В одной газете сказано, что это было какое‑то тупое орудие. В другой – толстая дубина.
– Хотите верьте, хотите нет, но это была скалка! Тяжелая дубовая скалка, при помощи которой раскатывают глину. Когда Дэн попал в сеть, скалка вылетела у него из руки и угодила в окно.
Розмари недоверчиво покачала головой:
– Дэн не был особенно умен, но он был большой мастер, и я удивлена, что он надеялся выкрутиться из этой ситуации таким образом.
– Он собирался вот‑вот удрать за границу. «Рено» был готов, все вещи упакованы. Очевидно, он хотел успеть в аэропорт на утренний рейс. И даже не собирался дождаться отзывов на свою выставку.
Коты только что доели говядину и паштет из моллюсков, который передал для них Маус, и теперь сидели на столе, умываясь с видом полного блаженства. Квиллер смотрел на них с гордостью и благодарностью.
– Я был неправ в одном, – продолжал он, – они нашли тело Уильяма. Дэн во время вечерней выпивки отравил Уильяма оксидом свинца, но сжечь тело в печи он не мог: в ней было полно сосудов на стадии остывания. Поэтому он не сжег его, а бросил в бак для глины, в подвал.
В дверь постучали. Квиллер открыл и впустил Хикси.
– Я, кажется, слышала звон ледяных кубиков? – спросила она.
– Входите. Мы откроем бутылку шампанского, которую пресс‑клуб послал для Коко. И Юм‑Юм, – добавил Квиллер, виновато посмотрев на Розмари.
– Интересно, как Тихэндл, Хенсблоу и прочее, и прочее отреагировали на огласку? – спросила Хикси. – Телевидение и все такое! Клянусь, Микки‑Маус попал в неприятное положение.
– Не было бы счастья, так несчастье помогло, – сказала Розмари. – Теперь он бросит юриспруденцию и будет заниматься тем, чем всегда хотел, – собственным рестораном.
Раздался стук в дверь. Нетерпеливый, злой. Шарлот Руп стояла в дверях, сжав не только губы, но и кулаки. Она зашла в комнату агрессивным шагом и объявила:
– Мистер Квиллер, я хочу выпить. Что‑нибудь крепкое! Стакан шерри!
– О чем речь!.. Конечно, мисс Руп. По‑моему, у нас есть шерри. А может, шампанского?
– Мне нужно чем‑то успокоить нервы. – Дрожащей рукой она дотронулась до покрасневшей шеи. – Я только что уволилась из закусочной Хэша. Я возмущена!
– Но вам так нравилась ваша работа! – удивилась Розмари.
– Что случилось? – спросил Квиллер.
– Три совладельца фирмы… – начала Шарлот. Голос у нее задрожал. – Я так их уважала, а они оказались замешанными в самых подлых махинациях, о каких я когда‑нибудь слышала. Я подслушала разговор – случайно, конечно, – в комнате для заседаний… Это шампанское? Спасибо, мистер Квиллер. – Она отпила глоток.
– Продолжайте, – сказала Хикси. – Чем они провинились? Разбавляли суп?
Шарлот выглядела взволнованной.
– Мне больно вспоминать об этом. Это они постоянно делали гадости мистеру Сорэлу!
– Но они играют в разных лигах, – запротестовал Квиллер. – Интересы их нигде не пересекаются.
– «Телячьи нежности», – объяснила Шарлот, – стоят на очень выгодном месте. На пересечении трех крупных шоссе. Синдикат «Райские уголки» пытался купить ресторан через посредников, но мистер Сорэл отказался. Тогда они начали плести грязные интриги. Я в ужасе!
– Вы дадите показания в суде? – спросил Квиллер.
– Да, конечно. Я дам показания. Даже если их гангстеры будут угрожать…
– Пришить вас, – закончила Хикси. – Слово из семи букв, обозначающее «убить».
– Если мистер Маус откроет ресторан, вы сможете работать там, – сказала Розмари.
Женщины болтали, и Квиллер почти перестал их слушать. Ему нравился мягкий голос Розмари. С ней он чувствовал себя комфортно. Комфорт теперь становился для него самой важной вещью в жизни. Он сомневался, что красный останется его любимым цветом. Со стола послышался стук, и он увидел Коко за пишущей машинкой.
– Смотрите, – закричала Хикси, – Коко печатает!
Квиллер подошел и посмотрел на лист бумаги, потом надел очки и посмотрел снова.
– Он заказывает себе еду, – сказал журналист. – С тех пор как мы переехали в «Мышеловку», он полюбил икру.
И Коко, это видели все, ступил левой лапой на «и», потом правой – сначала на «к», а затем на «р».